— Миз Кэптан в городе с подругами, сэр, — прошелестела служанка, почтительно приседая. Кристофер рассеянно кивнул, бросил ей на руки камзол и поднялся наверх. «С подругами», что ж, Джей исправно выполняет свою часть социальной сделки. Это хорошо...

Он устало вошел в спальню и огляделся. Постель не заправлена, на подушке черный шелковый волосок. Убираться здесь Джей не позволял и даже заглядывать никому из прислуги, пока сам все не приберет и не спрячет. Значит, сегодня торопился, не успел замести следы... Куда ж он так бежал? У Кристофера в груди невольно дернуло — а вдруг... Вдруг его сирена больше не вернется, убежит к другому капитану, исчезнет в море...

Кристофер на мгновение прикрыл глаза, унимая глупую мысль. Неужели Джею так плохо здесь, что... ладно, надо просто поговорить с ним об этом. Если можно что-то сделать, чтобы Джею было лучше, Кристофер сделает, не задумываясь.

Он подобрал брошенную рубашку, смятую и все еще чуть влажную, и закрыв глаза, прижал ее к лицу. Неповторимый аромат морской сирены - нежный, терпкий, с примесью морской соли и тот самый буйный, сумасшедше-сладостный тон ароматического масла с шоколадом. Во рту свело от вкуса того поцелуя, который никогда и ничем не перебить. Кейптаун... Ох, Джей... Нашел же, намеренно, такое же масло... Этот сложный, яркий аромат сбивает с ног, лишает разума... Кристофер гладил ткань, влажную, смятую и сердце его билось часто-часто, растревоженно. Оно подсказывало разуму — проверь... проверь! И если не найдешь тех документов, что ты подарил, на имя «Кроуфорд», значит, эта смятая рубашка — как прощальная записка, а запах шоколада — как последнее «прости». Капитан глубоко вдохнул и решился. Он обернулся через плечо и увидел, что стол Джея приоткрыт, а в нем виднеется стопка бумаг. Холодея изнутри, и все еще прижимая к себе рубашку Джея, он приблизился к столу. Так приглашающе приоткрытому, будто нарочно!

Неужели Джей хранит документы так брошенными? Но он же не дурачок совсем, он не оставил бы из просто так... он хотел, чтобы Кристофер нашел... что именно?

В стопке бумаг, небрежно прикрытых сверху книгой о мореплавании, лежали рисунки. Кристофер бережно переложил их на стол и принялся разглядывать. Легкие наброски, каждый в несколько чистых линий, уверенных, без единой помарки. Вот «Эсперанса» на причале. Вот боцман, схваченный с такой ироничной точностью, что Кристофер невольно фыркнул. А вот Столовая гора... «Кейптаун, 1880». Кейптаун... от этого слова сладкая судорога пробежалась по позвонкам.

А следующим листом оказался набросок девицы, в одних чулках и с бантом на шее, возлежающей с томной грацией у окна, а за окном в дымке тает Столовая гора. Значит, все-таки ходил к тем шлюхам. Кристофер невольно рассмеялся. "Тропического триппера не будет, мой капитан!» Ага, ну может, разве что сифилис, или какая-нибудь экзотическая мерзость. Хотя, кто не рисковал, как откровенный осел, в 19-то лет?.. Или может... это непостижимое создание в самом деле, вошло в бордель, и когда девка разделась, сказало — ложись, да, вот так! А теперь не двигайся, дай мне тебя нарисовать! Что ж, Джей мог и не такое. И прирезать в их саду малайскую служанку тоже. Кристофер покачал головой, откладывая лист с девчонкой в стопку на столе, вынул следующий набросок. И увидел самого себя. Всего несколько штрихов, но в них было больше жизни, чем в любом портрете маслом. Линия челюсти, тяжелый взгляд, привычно нахмуренные брови. Но рисунок был оборван, перо словно замерло. Линия сбилась, пошла глубже, как-то нервно, и оборвалась в пустоту. Кристофер провел большим пальцем по этому месту. Он словно видел, как в тот момент дрогнула рука Джея. Как он замер, не в силах закончить, не в силах облечь свои чувства к капитану в завершенную форму. В этой незаконченности, в этой внезапной робости было столько безмолвного обожания, столько боли и признания, что у Кристофера перехватило дыхание.

Он прижал рубашку Джея к лицу, глубоко вдохнув, и на мгновение забыл обо всем:

— Ты мой, — прошептал он в тишину спальни, глядя на собственный недорисованный образ. — И даже если нас повесят, мы всё равно останемся здесь, в этих линиях...

Он аккуратно сложил рисунки обратно, в тот же порядок, в каком нашел их. Ведь сюда Джей не допускал даже его. Если он не готов на открытое признание, Кристофер не станет его торопить. Он уже сам все, что хотел понять, понял...

Но все-таки, противная тревога покусывала сердце. Он продолжил искать документы. В тайне надеясь найти что-нибудь еще... что-то, что позволит прикоснуться к Джею так, как он пока еще не позволял. Узнать то, для чего Джей оставил стол открытым. Руки капитана касались бумаг с трепетной осторожностью, словно он касался крыльев феи. Под рисунками показались смятые по углам листы, исписанные сбивчивым, торопливым почерком. Джей явно сбрасывал сюда мысли, которые не давали ему уснуть. Несколько листков оказались исчерканы до дыр. «Kein Ausweg mehr, nur noch das Meer» (Больше нет выхода, только море) — фраза была обведена в кружок столько раз, что бумага начала рваться. Рядом — неровные, прыгающие буквы: «Was, wenn sie uns schon beobachten?» (Что, если они уже следят за нами?). Почерк здесь был злым, с острыми углами, с кляксами чернил, которые Джей явно не успел вытереть, то ли торопясь закончить мысль, то ли бросив перо.

Кристофер перебирал листы, трогал отметины тонких пальцев, оставивших уголки смятыми, будто Джей нервничал, когда выводил «N.E.M.A.» - вероятно, что-то личное. Аббревиатуры, расшифровку которых знал лишь он, были написаны мелко, почти микроскопически, будто он боялся, что их увидит кто-то чужой, если просто пройдет мимо стола: "A.Q.R.N”, “H.L.B.”

Кристофер хмурился, но даже не пытался разгадать значение. Если однажды Джей захочет, он все раскроет сам. Капитан перевернул лист. Здесь короткие фразы на латыни выглядели как заклинания: «Tempus fugit, spes perit» (Время бежит, надежда гибнет). Почерк стал ломаным, острым — как у человека, который пишет, сжимая зубы. Тревожное чувство нарастало, подталкивая к следующему листу, который лежал отдельно, словно подсвеченный изнутри самим отчаянием. Это отчаяние ощущалось в том, как грубо вырвана страница, какими длинными, летящими строками исписана она.

Кристофер опознал безупречную, разговорную латынь. Его отец, гордившийся э редким умом и хваткой к языкам сына, с семи лет заставлял его переводить античных авторов перед гостями, чтобы все ахали от удивления. Но то была латынь классическая, письменная, поэтическая. Здесь же беглая, живая, словно язык обнаженной души Джея. Рука, писавшая это, явно скользила над мыслью, боясь остановиться, боясь осознать, что именно она выводит на бумаге:

«Christopher, tu quidem fortasse superbe et clare perires. Ego vero ulularem et lacrimarem, quid enim nunc interest? Ante quos speciem servarem? Morior, et omnia sensum perdunt. Omnia. Illi autem hic manent, ergo videant me ululantem et plorantem. Inhoneste et non superbe.

In carcerem me traxerunt, vestibus sordidis et vilibus indutum, quae ne diem quidem sustinere possunt. Et logicum est; scio me moriturum, cur res bonas in me consumerent?

Et non pugno, neque salutem quaero. Non est spes. Simpliciter lacrimis obruor, fortasse etiam ostentui, ut aliquis videat et intellegat: ille re vera moritur! Videant. Supplicia non frustra publica sunt. Utinam alicui aegre et tristiter fiat propter ululatus meos.

Ulularem ut Christopher sciret quam male me habeam et suum mortis pavorem oblivisceretur. Fortasse id ei levamen esset. Fortasse, dum cor eius ad me laceratur, timorem suum proprium oblivisceretur. Ergo, profecto ulularem et vociferarer, turpiter et indecore. Quia iam nihil interest.

Et pessimum, intolerabile malum esset expectare diem sententiae. Differrent enim, me in custodia tenerent. Et diem non dicerent, usque ad extremum. Hoc erit horrendum. Nec me pudebit flere et singultare. Quia superbia et necessitas speciem servandi sensum omnino amiserunt.»

Кристофер читал, и каждое слово било по нервам наотмашь, не жалея, словно рыдающая женщина, что хлешет по щекам не переставая и выкрикивает свое горе. Когда он дошел до слов о «позорном и негордом вытье», его дыхание остановилось. Он всегда считал Джея неукротимым, дерзким, надчеловеческим, самой настоящей дьявольской сиреной... А здесь, на этом листе, перед ним предстал человек, который не хотел быть никаким героем. Он просто хотел быть с ним, даже в агонии, даже в позоре последних дней.

Руки Кристофера медленно, дрожа, опустились. Лист бумаги выпал, падая как лепесток мертвого цветка. Он стоял, онемев, глядя на эти стройные латинские ряды, которые вдруг показались ему эпитафией их общей надежде на жизнь...

Он едва нашел в себе силы, чтобы аккуратно, дрожащими руками сложить лист вчетверо, в точности так, как он лежал, и вернуть его в стопку. Он поправил остальные бумаги, выровнял края, стараясь не оставить ни единого следа. Закончив, он уперся руками в край стола, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, которое теперь знало тайну, о которой Джей никогда бы не осмелился сказать вслух.

Для Джея смерть не была страшна сама по себе — его страшило погибнуть не вместе, невозможность докричаться о своей любви через тюремные стены.

Кристофер стоял над столом еще долго, глядя в никуда, а затем, с трудом развернувшись, вышел в коридор. Ему нужно было найти Джея. Сейчас, немедленно, чтобы убедиться, что тот еще здесь, что он жив, что он не «рыдает и воет» в какой-то воображаемой камере, а все еще дышит тем же воздухом, что и капитан.

 

Капитан шел по городу, вслепую, и на каждый шаг возникало слово из тайного письма самой смерти:

«Кристофер наверняка бы погиб гордо и ясно.

Я бы выл и рыдал, потому что какая теперь разница? Для кого, перед кем держать лицо? Я умираю, всё теряет смысл. Вообще всё. А они остаются, так пусть смотрят как я ору и плачу. Некрасиво и негордо.

Меня отвели в камеру, одели во всё совсем паршивое, какое-то тонкое и дрянное тряпье, которое невозможно носить. Оно просто не выдержит даже дня. И это логично, я знаю, что умру, зачем же хорошие вещи тратить на меня.

И я не борюсь и не пытаюсь выжить - это невозможно. Я не ищу никакого способа, надежды, зацепки. Я просто заливаюсь слезами, может быть даже немного напоказ, чтобы кто-нибудь увидел и понял - да он ведь правда умирает! Пусть смотрят. Казни ведь не напрасно публичны. Пусть бы кому-то стало плохо и тоскливо от моего вытья.

Я рыдал бы, чтобы Кристофер знал, как мне хреново и он забыл бы о своем ужасе смерти. Может, ему даже было бы так легче. Может, пока его сердце рвалось бы ко мне, он бы забыл собственный ужас. Так что, я непременно бы рыдал и выл, позорно и некрасиво. Потому что уже всё равно.

И самое плохое, невыносимо дурное было бы в том, чтобы ждать даты приговора. Они ведь будут тянуть, они запрут меня под следствие. И не скажут о точном дне, до последнего. Это будет ужасно. И мне не будет стыдно реветь и обливаться соплями. Потому что гордость и надобность держать лицо совсем потеряют свой смысл".

Кристофер шел по Кучингу, не разбирая дороги. В его ушах, заглушая крики уличных торговцев и шум порта, звучали латинские фразы: «Ulularem... vociferarer... turpiter et indecore» — каждое слово отдавалось в висках как ритм барабана, отсчитывающего последние минуты их жизни. Он был слеп к жаре, к грязи, к людям; он видел лишь Джея, обливающегося слезами в холодной тюремной камере, ожидающего приговора.

Он нашел их возле дорогой лавки тканей. Нарядная испанская девица что-то увлеченно рассказывала, другая девица, кажется, Клара, или как ее — смеялась, а между ними, в своем безупречном лавандовом платье, леди Джейн Хейл, воплощение покорности и грации.

Кристофер сначала замер, лишившись воздуха, мир вокруг него перевернулся, солнце на мгновение погасло и он оказался в темноте тюремной камеры, ощутил даже холод каменных стен. Кристофер шагнул вперед, отгоняя жуткий морок, и цепляясь взглядом за изящные якоря реального — руки Джея, затянутые в белые перчатки. Капитан едва нашел в себе силы кивнуть девицам. Его голоссейчас звучал хрипло и отстраненно.

— Миссис Хейл. Леди, — он произнес это как заклинание, как призыв реальности обратно, как «я все знаю!»

Ему хотелось схватить Джея за запястье, переломить этот проклятый образ леди, вырвать его из театра лавандовых платьев и пудры, и унести туда, где нет законов, нет допросов и нет ожидания смерти. Увезти на край света, где не нужна никакая Джейн.

— Капитан Хейл! — Клара расцвела, в восторге от такой сцены. — Какой приятный сюрприз! Мы как раз закончили. Джейн нам так невероятно помогла, с ее волшебным вкусом, хотя ей явно нездоровится.

Джей обернулся. В его глазах на долю секунды мелькнуло что-то живое, испуганное, когда он увидел лицо Кристофера — бледное, с застывшим в глубине глаз ужасом. Но уже через мгновение он сыграл свою партию: опустил ресницы, поправил шаль и выдал слабую, виноватую улыбку.

— Кристофер, дорогой… — его голос был тихим шелестом. — Я не ожидала тебя здесь увидеть..

Кристофер не слышал их щебетания. Он лишь холодно попрощался, его рука — твердая, как сталь — легла на локоть Джея, направляя его к экипажу. Он усадил его внутрь, и когда карета тронулась, Кристофер сел рядом, и смял ткань платья на колене Джея, словно пригвождая его к месту, не давая раствориться где-то на торговых площадях.

Джей, обычно готовый к шуткам или язвительным комментариям после визитов, молчал. Он смотрел в окно на проплывающие мимо особняки и лачуги Кучинга, и тишина эта звучала оглушительно. Кристофер смотрел на его профиль, на черную бархатку на шее, под которой скрывался след его же зубов, и внутри него кричала та самая латынь. Et diem non dicerent.. Ulularem et plorarem...

Они ехали молча. Кристофер не спрашивал, как прошел день. Джей не шутил  и не капризничал. И этот молчаливый Джей был для Кристофера больнее малярийной лихорадки.

И эта тишина стала единственным способом сдержать крик, который рвался из их переплетенных душ.

Кристофер смотрел на Джея — на то, как болезненно заострились его скулы, как сгустились тени под глазами. Джей выглядел так, будто сам воздух этого острова вытягивал из него жизнь.

— Ты чего-нибудь поел сегодня? — нарушил молчание Кристофер, голос звучал глухо, почти болезненно.

Джей, не отводя взгляда от окна, где мелькали тропические заросли, коротко и кротко ответил:

— Нет.

Он продолжал смотреть в сторону, словно за стеклом экипажа было что-то важнее того, кто сидел рядом. Наконец, медленно повернувшись к Кристоферу, он спросил:

— А что?

— Уже пятый час вечера, — ответил Кристофер, не сводя с него тяжелого, темного взгляда.

— Я знаю, — прошелестел Джей, и в этом ответе было столько равнодушия к собственной жизни, что у Кристофера все внутри оборвалось.

Экипаж остановился у дома. Кристофер вышел первым и протянул Джею руку. Когда тот коснулся его пальцев, его пошатнуло с такой силой, что он едва не рухнул прямо на пыльную дорогу. На мгновение Кристоферу снова показалось, что Джей — не человек, а видение, созданное из дыма и морской соли. Ветер, налетевший с океана, казалось, вот-вот подхватит его и унесет в никуда, растворит в душном тропическом воздухе. Он казался существом из иного мира — заколдованным, мертвым и бессмертным одновременно, сиреной, выброшенной на сушу, которая медленно угасает без своей стихии.

Не раздумывая, Кристофер подхватил его на руки. Джей оказался невыносимо, болезненно легким, почти невесомым в своих шелках.

— Что происходит? — тихо спросил Джей, уткнувшись лицом в плечо мужа.

Кристофер лишь плотно сжал зубы, не в силах произнести ни слова. Он чувствовал, как бешено бьется сердце Джея — маленькое, быстрое, как у загнанного зверька.

Он внес его в дом, минуя ошарашенную служанку, и прямиком направился в спальню. Уложив Джея на кровать, он тут же рявкнул в сторону двери, чтобы сейчас же накрыли стол.

Затем он потянулся к шнуровке платья.

— Ты задохнешься, — процедил он, с остервенением расправляясь с узлами корсета.

Джей попытался что-то возразить, но Кристофер был неумолим. Корсет, сдерживающий дыхание, стал сейчас для него врагом. Ему необходимо было сделать все — до последней мелочи, до последнего кусочка еды, до каждого вдоха — чтобы Джей жил. Чтобы он дышал. Чтобы он не превратился в того призрака, о котором сам же с таким ужасом писал в своем латинском дневнике.

Кристофер чувствовал, как внутри него пульсирует этот немой вопрос: сколько еще? Он видел, как тяжело дается Джею роль миз Кэптан. Каждое движение, каждый светский жест, каждый вздох в корсете — всё это медленно вытравливало из него то живое, опасное и прекрасное, что так безумно, жадно полюбил капитан.

Кристофер сел на корточки перед ним, вглядываясь в бледное лицо, в каждую линию, в каждый глоток воздуха, текущий через приоткрытые губы. Он взял ладони Джея в свои, неожиданно ледяные, несмотря на раскаленную жару острова.

— Прошу тебя, не сдавайся, — проговорил Кристофер, и его голос предательски дрогнул. — Не уходи туда... Я здесь.

Джей помолчал, глядя в сторону, а затем его пальцы едва заметно сжали ладони Кристофера.

— Я не сдаюсь, — прошелестел он и поднял свои прекрасные, полные морской воды глаза. — Пойдем. Я правда страшно хочу есть!

Джей поднялся, держась за плечи капитана. Он сбросил перчатки, сменил тяжелое парадное платье на простое, домашнее, и перед зеркалом в одно мгновение преобразился. Спина выпрямилась, уголки губ чуть опустились в той самой «домашней» печали леди Джейн. Он повернулся к мужу и скромно, сдержанно ему улыбнулся. А глаза... в этих серых, холодных, как морская вода, глазах, он увидел не леди Хейл. Он увидел того самого Джея. Сирену. Дьявола. Человека, который без тени сомнения пустил ко дну фрегат «Эсперанса». Три сотни человек остались в безмолвной пучине. Сам океан, свирепо поглотивший стольких, пощадил Джея, словно признал в нем равную себе стихию. Безжалостный святой, трогательный убийца, Джей неловко улыбнулся:

— Все в порядке, правда, — тихо сказал он.

Кристофер почувствовал, как страх, сжимавший его сердце, сменился выморочным, тяжким облегчением. Да, Джей был дрянью. Да, его руки были в крови. Но именно поэтому он был единственным, на кого Кристофер мог положиться. У такого существа не дрогнет рука при опиумной сделке, у него хватит хладнокровия провести через ад не только себя, но и их общую тайну.

Кристофер глубоко вздохнул, принимая эту истину как единственно возможную. Он сжал руку Джея в своей — не как муж жену, а как капитан свою единственную сирену — и повел его вниз, к столу.

Горничные тихо перебрасывались короткими фразами, позвякивая посудой.

Джей остановился на самой последней ступени и приложил палец к губам.

— Тссс, — прошептал он: — Послушай...

Кристофер нахмурил брови. Он не понимал и слова и не намеревался понимать, местные языки ему были все одно, что птичий щебет. Джей дже прикрыл глаза, вслушиваясь:

— Так хорошо, что она... они? Дома... не разобрать. В общем, они радуются нам, Кристи...

Прохладные губы коснулись виска Кристофера и он вздрогнул от этого касания  и от мяегкого, полного тайной нежности обрашения «Кристи». Не понимая, что делает, Кристофер схватил Джея за талию и сжал так сильно, что тот ахнул.

— Я... Кристофер, задушишь... — прошелестел он и добавил тихо, ему на ухо: — Я не исчезну, можешь отпустить...

Кристофер отпустил не сразу. Напротив, сжал еще чуть сильнее, заставляя Джея не дышать совсем, и всмотрелся в его глаза. Сияющие искорки в них стали для него настоящей клятвой, подтверждением сделки — это так, Джей не лукавит!

— Что ж...

Кристофер наконец, ослабил хватку, Джей пошатнулся и сватился за его плечо.

— Держите меня крепче, мой капитан, чтобы я не свалился за борт, — прошептал он, сам себя цитируя и Кристофер с облегчением рассмеялся.

— Джей...

—Джейн, — меняя голос, скромно опустив глаза, поправил он и шагнул в столовую первым. Их реальность вернулась, та, где за столом горели свечи, в распахнутом окне запевала вечерняя птица, шелестел шелк платья леди Хейл. А тюрьма и ulularem et plorarem отступили в тени тайных, страшных снов.