Дану ушли, и пещера наполнилась тишиной - той, от которой комарино звенит в ушах и сжимает сердце. У самых стен на полу бездымно, беспламенно, ровно светились дановские лампады, выбрасывая вверх тонкие колонны света. Он не достигал потолка - под сводом пещеры клубилась тьма, и тьма - другая, иссиня-черная, исколотая звездами авалоновская тьма - закрывала мир снаружи, как полог.

Посередине пещеры по невидимой реке, по невидимому течению плыл Эльфин, недвижный, смутно белеющий в сумерках. Керидвен попыталась подойти к нему, но не смогла - с каждым шагом незримая стремнина становилась все сильнее, отталкивая ее, не давая приблизиться. Известково-бледный Эльфин парил в темноте, примерно на уровне груди Керидвен, прижимая руку к сердцу, будто пытаясь зажать трещину, рассекавшую его сверху вниз.

Так же треснул воздух, пропуская ртутного ангела.

Сквозь известковую ладонь сочилось не ртутное, алое - почти черное в темноте. Иногда оно вздрагивало и колебалось, пытаясь выплеснуться, как вино из чаши, которую наполнили слишком сильно, и тогда другая рука тоже слабо вздрагивала, то ли пытаясь отогнать что-то, то ли уцепиться за воздух.

Керидвен было бы гораздо легче, если бы она могла что-нибудь сделать. Этим-то и хорошо быть лекаркой - ты всегда знаешь, что делать. Всегда было понятно, что делать - и с отцом, и с братом, и с больными - помоги, чем можешь, и со здоровыми - отойди и не мешай.

Только с Эльфином было никогда неясно ничего.

Угораздило же ее!

Она отошла к стене - туда, где прямо на полу лежала простая постель, подобрала тонкое одеяло, и завернулась в него, вдыхая запах. Запах был тот же самый - чуть слышный запах шерсти и сандала, сладковатый, солоноватый, и будто опять холодная ангельская длань толкнула ее в грудь, вдавливая в прошлое, в тот самый миг, когда они были здесь первый раз. У Керидвен свело горло, все внутри скрутило от отчаяния и нежности.

Какие они были глупые. Какие еще дворцы, зачем? Зачем он это придумал? Зачем она согласилась?

Она смяла одеяло в ком, прижимая его к животу, утыкаясь в него лицом, вдыхая знакомый запах, от которого мгновение наслаивалось на мгновение, будто невидимая игла скалывала время, как ткань, сшивая разделенные годами времена воедино.

Где я... когда я... зачем я...

Там, где я хочу быть, засыпая, подумала, Керидвен. Тогда, когда я хочу быть.

Чтобы проснуться, и сказать одному такому, что он идиот, а то сам-то не поймет, конечно.

Утро разбудило ее, прокравшись под свод пещеры. Светильники сами собой погасли. Вдали виднелись кроны сосен в бледном небе и было видно, как змеятся полосы тумана над рекой. Такие же сейчас клубились вокруг Эльфина - полосами, как бинты, то сужаясь, то расширяясь, спиралью - но не вплотную, а будто обвивая невидимый кокон. Сквозь туманные полосы то проступал, то пропадал контур - то выщербленный, как оспинами, известняк, то почти человеческая кожа, только бледная. Керидвен нестерпимо захотелось подойти поближе, хотя бы на миг, хотя бы на чуть-чуть, коснуться белого известкового лба, коснуться расколотой трещиной груди, ощутить, как где-то там, глубоко внутри, бьется живое сердце...

Но у нее не получилось.

Дальше сам, сказал черный дану. Встретимся на той стороне.

Как странно было понимать, что "та сторона" - это здесь, где находится она, Керидвен.

Купальни тоже не изменились. Керидвен спустилась по неширокой лестнице вниз, туда, где, в ответ на ее шаги, начинал мягко сочиться из ниоткуда неяркий свет, и в воздухе стоял пар над горячим источником. С тихим плеском текла вода - по многоярусным каменным желобам бежал вниз прирученный водопад, лежало в каменной нише мохнатое полотенце. Всегда они были одинаковые - бледно-песочные, мягкие на ощупь, и, как все вещи дану, пропадали, стоило бросить их и отвернуться. На пустом месте тут же возникало другое, точно такое же. Керидвен вспомнила, как ей было от этого жутковато, и как однажды она попыталась понять, есть ли конец этой полотенечной магии. Она стояла у ниши, брала одно, терла руки, бросала на пол, и не спуская глаз с брошенного, тянулась за новым, и опять, и опять, и опять, и Эльфин изумился, найдя ее у полотенечной горы. Керидвен увидела его лицо, засмеялась, отвлеклась, и груда исчезла.

Керидвен вдруг представила, как много, много столетий стояла эта пещера, как много, много долгих лет тек этот источник, и какой короткий, короткий миг они стояли на этом полу, вдвоем. Маленький, тонкий пластик времени, легший, как лепесток на вершину горы. Она вдруг поняла, почему в пещере почти ничего нет, непривязанность Эльфина к вещам - нет смысла привязываться к чему-то, что существует только миг - и его же голод к людям. Человек - как искра, которая вспыхивает и гаснет, неуловимая и мгновенная. Вещь можно повторить, можно хотя бы попытаться, но с людьми это невозможно.

Керидвен разделась и легла на воду.

От всех что-нибудь остается, сказала белая Эйрмид, когда Керидвен нашла саркофаг с телом. И от тебя что-нибудь останется.

Человек всегда занимает место в мире - как в воде, вытесняя из пространства ровно столько, сколько может, занимая его собой, своими решениями, своей жизнью. Человек уходит - и вода смыкается, занимая его место. Керидвен подумала про Ллангатен. Знахаркой больше, знахаркой меньше - все, что она делала, мог бы сделать кто-то другой. Ллангатен стоял без нее - и будет стоять дальше. Как стоит гора, как течет вода... Керидвен не думала про Ллангатен, когда схватилась с Нуадду, и Ллангатен тоже посудачит о ней и забудет.

В этой мысли было очень много успокоения. Было хорошо знать, что с миром все в порядке, что его не надо держать на своих плечах. Что все смогут справиться сами.

Ничего не нужно бояться, сказал тогда Эльфин. Никого не нужно боятся, кроме ангелов, но теперь-то она знала, что и ангелов бояться не следует. С нами ничего не может случиться, ничего страшнее, чем мы сами.

Она перевернулась, нырнула, оттолкнувшись от стенки, в пару гребков пересекла небольшой пруд, и вышла, по старой привычке высоко поднимая колени. Граница между разгоряченной кожей и воздухом почти не чувствовалась. Керидвен начала выжимать волосы.

Надо будет набрать там, внизу, хвои, и найти, на чем здесь внизу можно будет организовать кипяток. Хвоя и мята, нет запаха лучше. Эльфину обязательно понравится.

Наверху было холоднее. Туман уже рассеялся. Эльфин висел в воздухе по-прежнему, сейчас даже, наверное, больше похожий на собственную статую в полный рост. Будто жизнь из него отхлынула - в другое место, в другое время - а вместо Эльфина остался только предмет, обозначающий его место во времени и пространстве, как на пикнике бросают наземь кепку, чтобы показать "я тут сижу".

Черный дану предупреждал и об этом.

Керидвен подошла к чашкам и горшкам у стены. Все они выглядели как ее собственная посуда, и вся еда тоже была знакомая - сыр, хлеб, яблоки... То ли пещера помнила вкусы Керидвен, то ли белая Эйрмид заглянула в ее память. Керидвен запустила палец в ближайшую банку. Нет, сбор был недавний. Наверное, нужно было разозлиться, что дану без спроса лазит в чужой памяти, но злиться было лень. Керидвен взяла банку, отрезала себе сыра и села на краю пещеры, свесив ноги.

Внизу плескалось зеленое древесное море, и блестела река, ярко, как осколок зеркала. Керидвен прикусила язык и зачерпнула сыром варенья. В Ллангатене она не стала бы есть без хлеба - что за расточительство! - но на Авалоне можно было себе позволить.

Сыр был мягкий, солоноватый, варенье было кисло-сладкое - надо будет в следующий раз добавить гвоздики - вкус, не приглушенный хлебом, был необычно резкий, и от этого странного сочетания краски вдруг стали ярче, будто навели четкость. Керидвен вскочила на ноги и оглянулась - ей показалось, будто кто-то смотрит ей в спину.

Но нет, все было так же.

Внизу по кронам прошел ветер. На мгновение у нее закружилась голова от ощущения высоты, от ощущения потока времени, который стремительно несет ее вверх, вверх, вверх - и все прошло.

Эльфин был по-прежнему неподвижен.

- Это ты хорошо придумал, - сказала Керидвен, показывая ему сырный пластик.

Надо будет выяснить, растут ли здесь ягоды, и если растут, то какие. Грибов наверняка уйма. Хотя можно ли есть авалоновские грибы? Блейз-то бы, конечно, попробовал...

Керидвен вдруг поняла, что совершенно за него не беспокоится. Ни за него, ни за всех остальных. Все, что она могла, она сделала, а остальное было вне очерченного ей круга, принадлежало не ей. Ваш долг исполнен, сказал ангел Нуадду. Может, он именно это имел в виду?

В каменной нише в стене обнаружилась кружка с чаем, еще дымящаяся - ее собственная, с толстыми глиняными стенками и не слишком аккуратно нарисованным разлапистым цветком на боку - и, рядом, на совершенно отдельном, ни разу не виденном Керидвен дановском блюдце, белом и квадратном, красное яблоко в карамели.

Алое, как кровь, как вино, как отблески на доспехах ангела.

"Чего ты сама-то хочешь", спросил Эльфин, и пока она могла говорить, она не понимала, что, а когда поняла, то уже почти не могла сказать - и сейчас эта лавина невысказанных желаний вдруг пошла вниз, от одного вида, от одного запаха дешевого лакомства, как сходит камнепад от неловкого шага.

Плавать ночью - обязательно вместе; собирать на камнях голубику; попробовать рецепт торта, который на который никогда не хватало времени; просыпаться поздно, уткнувшись носом в ключицу; разобрать, наконец, весь травник Калпепера; расспросить про Атлантиду; научить Эльфина танцевать шим-шем; завести над постелью полог или ширму, потому что так уютней; готовить вместе; вырастить ананас, какой рос у раймониток; побывать у моря - неважно даже, у какого; посмотреть на слона - правда он такой большой или нет; научиться делать шоколад с перцем...

Так, я это все поперезабуду, мелькнуло у Керидвен. В каменной нише появился блокнот - из желтой бумаги, такой, в каком она обычно записывала рецепты, и остро заточенный карандаш. Керидвен схватила его и принялась строчить.

Завести огород и выращивать что-нибудь просто так, не думая, на продажу или нет; платье в клетку и шелковый халат с цветами и птицами, как на открытке; научиться играть на рояле, хотя бы чуть-чуть; играть в серсо; готовить что-нибудь каждый день, и потом смотреть, как Эльфин это ест; носить легкую обувь, а не тяжелую; любить друг друга всю ночь напролет, и зачать сына, и выносить под сердцем, и родить, и посмотреть, на кого больше он выйдет похожим...

Керидвен уставилась на последнюю строчку. Сердце у нее забилось. Это было, кажется, уже слишком.

Она вырвала страницу и сжала ее в руке.

Наглеешь ты, подруга, с каждым днем просто. Так же не бывает.

- Дай мне ножницы, - строго сказала она в каменную нишу. Пещера повиновалась.

Керидвен выстригла полоску бумаги с желанием из листка и плотно скрутила.

- И куда положить, - потребовала она еще строже.

Пещера задумалась, и на полке появился крошечный серебряный цилиндр, в полфаланги длиной. Керидвен отвинтила у него донышко, сунула туда кусочек бумаги и стянула цепочку с шеи. Растянула ее на пальцах и вгляделась в крестик. Выражения было не разглядеть.

- Спасибо тебе за все, конечно, - сказала Керидвен. - Но человек есть человек, сам понимаешь. Все нам мало.

Она поцеловала крестик и повесила патрон на цепочку рядом с ним. Потом, когда Эльфин вернется, и когда оклемается, и когда они возьмут этот блокнот, и начнут его вместе читать... однажды они дойдут до вырванной страницы, и тогда она ему скажет.

"А пока, - она зажмурилась и сжала крестик в кулаке, - это будет наш секрет".