Голос мистера Эмерсона, густой и рокочущий, мерно раздается над классной комнатой. Через каждые несколько строк он делает паузу, и все повторяют за ним хором.

Абу это даже нравится. Длинные слова на чужом языке легче запоминать, когда они уложены в ритм. Если прикрыть глаза, это очень похоже на то, как когда-то дед читал нараспев легенды у костра - про Асани-вождя, про прекрасную Джахари, про Алилу-Плаксу, украденную духами.

Абу косится на Таджи. Таджи сидит на полу у парты смирно, только время от времени принимаясь грызть ножку скамьи. На темной краске кое-где отпечатываются следы от зубов. Абу надеется, что это никто не заметит. Впрочем, братика вообще никто особо не замечает.

Вместо гигантов на Острове живут бледноглазые люди, такие блеклые, что сквозь кожу на просвет видны синие вены, и кажется, что кровь в них тоже синяя. Но на самом деле нет - еще на корабле Джабари (Абу все не может привыкнуть называть его Джонатан, как тот требует после крещения) дал в нос матросу, пристававшему к сестре. Кровь у того пошла красная, и Абу как-то поуспокоился. Значит, они такие же, как мы. Не так страшно.

 - Здесь от потомков твоих народятся цари, и подвластен

Будет этим царям круг весь земной и морской, - изрекает мистер Эмерсон и захлопывает книгу.

Абу жалеет, что не запомнил, как звали богиню, которая посоветовала Бруту, куда плыть. Всегда надо знать, кому поклоняются в чужих землях, лишний дружественный бог никогда не помешает.

С другой стороны, думает он, наклоняясь, чтобы погладить брата по голове, и так забот хватает.

- Эй, у тебя там кто? Кошка? - под локоть суется Джек.

Абу выпрямляется. Джек ныряет под парту, пытаясь разглядеть, кто там.

- Ты кого-то гладил, я точно видел! Скажи, кошка же? Я видел, видел, ты молоко под кроватью оставляешь! Хотя там мало, кошке не хватило бы... может, крыса? Ручная крыса? Было бы здорово, они умные! - Джек выставляет вперед пальцы и шевелит ими в воздухе, изображая крысиные лапки.

Абу зажмуривается. Джек совсем не виноват, что выглядит как нечисть - с этой бледной кожей, с красноватыми точками по всему лицу, с красными волосами. Это в школе почти все люди как люди. На Острове большинство такие, как Джек. Надо привыкать.

Джек, ничего не замечая, продолжает трещать:

- Мой папаня говорил, их нищие натаскивают, как голубей, чтоб сообщенья передавали. Только на кораблях крысы не к добру... Вот завести крысу, натаскать, и потом ты ей - фас! А она тебя за нос - цап!

Джек дергает Абу за нос и тут же вскрикивает:

- Ааааа!

Это Таджи, решив, что Абу обижают, вцепляется Джеку в ногу.

- Крыса! Крыса! Крыса! - вопит Джек, маша руками и сбивая со столов все, что там есть. Со стуком сыплются на пол сложенные стопкой грифельные доски.

- Эт-то еще чш-то такое?! - шипит, воздвигаясь в дверях мистер Тейт, длинный и тонкий, как гремучая змея.

Або вздыхает. Из-под накрахмаленного белого воротничка учителя арифметики за ухо убегает тонкая татуировка. Это на Острове, после крещения он мистер Кристофер Тейт. На Земле он был из знающих Арада, так же, как дед Абу был из знающих Петро. Бокор. Колдун.

Послабления ждать не приходится. Подслеповатый, добродушный мистер Эмерсон честно не различает, кто Иба, кто Дагома, кто Фула, кто Ашанти. Для островитян все на одно лицо, и вся история Земли и ее племен для них такая же сказка, как для Абу - заселение Острова.

То, что мистер Тейт забудет тысячелетнюю распрю, надеяться бесполезно.

Абу стреляет глазами вниз - Таджи нигде не видно. Это хорошо. Еще не хватало, чтоб он попался бокору на глаза.

- Да мы что! Да мы ничего! - заводит Джек. - Крыса меня укусила, смотрите, мистер Тейт! Во, во как! - он задирает штанину и тыкает на грязную щиколотку.

Мистер Тейт брезгливо морщится:

- Отправляйтесь в лаз-сарет, мистер Галлахер. Скаш-жете, что я вас отпустил и пусть вам сделают перевяз-ску. После уроков ос-станетесь и напиш-жите с-сто раз на классной доске "я долж-шен с-сохранять с-самообладание".

Джек юркает за дверь. Мистер Тейт переводит змеиный взгляд на Абу.

Татуировки у Абу нет. И даже видимого шрама нет, не осталось после того, как дед вцепился ему в руку, чтобы передать свою силу перед смертью. Потому что как стало ясно, что отец и старшие не вернутся, бабка прокляла деда, и скинула в реку шест Асани, и Джонатан-сухоручка взял мать, молча сидевшую у потухшего очага третий день, и повел всех в миссию. И там человек в черной одежде с белым воротником дал всем новые имена, и они сели на корабль, и поплыли на Остров.

Только Абу не удержался, и принес умиравшему деду воды, и взял его за руку.

Что из этого может увидеть мистер Тейт? Что он потерял, а чему он научился, когда отрекся от Арада, чтобы служить Белому Богу?

Проверять не хочется.

- Это была моя крыса, - говорит Абу.

- Да чшто вы говорите? - Абу кажется, что он видит, как за спиной у бокора раздувается капюшон.

- Я хотел ее приручить, - говорит Абу. - Я слышал, они могут пересылать сообщения. Я хотел отправить письмо брату. Он сейчас священник в церкви святого Мартина.

Капюшон раздувается и опадает.

- Как хороч-шо. Я думаю, ему будет оч-шень приятно услышать, что его младший брат, благодаря бес-сконечной милос-сти матери нашей Церкви, устроенный на панс-сион, с полным прож-шиванием... питанием... обучением... так заботится о нем! Так любит животных! Я думаю, это достойное качество, о котором вс-се должны з-снать!

Продолжая шипеть, мистер Тейт делает шаг к шкафу, выхватывает оттуда бумажный колпак, одним росчерком выводит на нем "любитель крыс" вместо обычного "лентяй" или "тупица", и размашистым движением напяливает Абу на голову.

За партами хихикают.

- Садитесь, мис-стер Адамс.

Абу садится.

- Ош-чень хорошо, что вы любите животных, мис-стер Адамс. Прис-скорбно, что нам теперь придется тратить с-средства ш-колы на дератизацию. Но это все равно дешевле, чем на экзорцизм. Я думаю, ваш-ш брат будет рад уз-снать об этом в письме от ректора, мис-стер Адамс.

- Ой, шляпка! Шляпка! Белая шляпка!

Алила плюхается на кровать прямо поверх одеяла и начинает болтать ногами.

Ну, нет худа без добра, думает Абу. Хоть Алила порадуется.

- Ты теперь всегда будешь так ходить?

- Неделю, - буркает Абу.

- Ну вооооот... - Алила выпячивает вперед губу - заплакать или нет? - но передумывает. Вместо этого выпрямляется на коленях и принимается водить пальцами по колпаку, обводя буквы.

- А что за знаки тут?

Читать по-камелотски она не умеет.

- Это для красоты, - говорит Абу.

На перемене кто-то попытался обозвать Абу "крысолюбом", но сразу же получил подзатыльник от Иснарда. Иснард самый старший в комнате, над его кроватью висит бумажная икона святого Патрика в зеленом облачении, с простертой рукой и змеем в рост человека, выпрямившимся напротив. Каждый вечер Иснард, молитвенно сложив руки, подолгу стоит, шевеля губами, будто беззвучно выпевая что-то. Как-то Джек запустил в спину молящегося Иснарда ботинком. Иснард мотнулся в сторону, макнул взвывшего Джека лбом в спинку кровати, и опять уже стоял перед изображением, чуть заметно покачиваясь. Ботинок со стуком ударился в стену. Там остался отпечаток подошвы, и Джека заставили ее отмывать. С тех пор больше никто не решается отвлекать Иснарда.

Учителя любят приводить его остальным как пример благочестивости. Абу совершенно уверен, что Иснард у себя на родине был хунган Небесного Змея. Да и сейчас не перестал, просто нашел способ, чтобы его не трогали.

Таджи и Алилу Иснард старательно не замечает. Абу за это ему благодарен - если бы Иснард был против, было бы намного сложнее.

Алила заканчивает рассматривать надпись и все-таки надывает губы:

- Не очень-то и красиво!

Абу вздыхает, лезет в тумбочку и выуживает оттуда огрызок карандаша. Слюнит его, чтоб было поярче, снимает колпак (на нем немедленно отпечатываются пальцы), и начинает выводить по краю орнамент, из тех, что всегда нравились Алиле.

Выходит кривовато, но лучше, чем ничего.

- Ух ты! Ничего себе ты придумал! Тейт облезет просто!

Абу поднимает глаза и видит Джека. Бледная его физиономия аж светится от предвкушения. Джек ныряет в свой ящик. Что-то шуршит:

- А вот шмотри, што у меня еще есть! - Джек с набитым ртом машет перед носом у Абу оберточной фольгой, блестящей, как серебряная. - Тоже крашиво!

- Да, - соглашается Абу.

До конца вечера Абу и Джек украшают колпак. Фольги не очень много, но все остальные замечают, что они делают, и начинают делиться, кто чем может – фантики от конфет, яичная скорлупа, цветные нитки, надерганные из носков - из нитки, уложенной на клей, можно выходит красивый спиральный узор. Алила тычет пальчиком, показывая, что куда добавить. Абу выкладывает на колпаке орнамент и слышит, как за его спиной мальчишки заключают пари. "Спорим, что он так до класса не дойдет?" - "А спорим, дойдет!" - "А если дойдет, то дольше урока не просидит!" - "Спорим, просидит!"

Почему бы и не просидеть, думает Абу. Узор красивый, конечно, но самый обычный, совершенно не такой, какой нужен, чтобы вызывать духов на перекрестке. И даже на потолке в часовне, куда их водили каждое воскресенье, выложен мозаикой совершенно такой же - спиральные угловатые волны, идущие одна за другой. Буквы на надписи он обводит рамкой, чтобы их по-прежнему было видно. С чего бы учителям расстраиваться.

Тейт, конечно, возмутится, и колпак, скорее всего, выкинет. Но до следующего урока арифметики еще два дня. Мистер Эмерсон ничего не заметит, миссис Эмерсон можно будет сказать, что это для красоты. А Алила порадуется.

Наконец, колпак (шляпка! шляпка!) полностью готов и разукрашен. Высоченный, остроконечный, он блестит и переливается. По-хорошему, конечно, надо было бы подождать, пока все высохнет - но Алила кричит:

- Надень! Надень! Надень! - и у Абу язык не поворачивается отказать.

Он надевает колпак, и мир сдвигается, раздаваясь, как занавес, под счастьем Плаксы Алилы. Кто-то смеется, кто-то свистит - Алила хватает Абу за руки, и они начинают кружиться, кружиться, кружиться, выплясывая на узком пятачке между кроватями.

Иснард из своего угла взблескивает глазами, но ничего не говорит - видно, и у него рука не поднимается прекращать веселье.

В коридоре слышатся шаги. В дверь барабанят.

- А ну, хватит шуметь, бездельники! Поздно уже!

- Конечно, господин комендант, - необычайно благовоспитанным голосом отзывается Иснард. Абу хватает Алилу в охапку и зажимает ей рот. Алила беззвучно хихикает.

- И правда, хватит, - говорит Иснард.

Все начинают укладываться.

- Ты что, и спать в этом колпаке будешь? - спрашивает с соседней кровати Джек, подбивая кулаком тощую подушку и натягивая выше кусачее одеяло.

- Да, - отвечает тоненьким голосом Алила.

С утра Алила встает и идет на уроки. Все смотрят на ее шляпку, красивую шляпку, и все завидуют, все, все, все!

На первом уроке раздают доски, которые смешно скрипят под грифелем, и говорят перерисовывать с большой доски разные закорючки. У Алилы получается красиво, очень-очень ровно, и женщина с белым, как тесто, лицом, хвалит Алилу за старание. И за шляпку, потому что Алила рассказывает, что сделала ее сама! Почти сама, но Абу все равно ничего сам бы не смог, все надо было ему указывать!

На втором уроке все поют хором, и у Алилы опять получается лучше всех, потому что никто не умеет петь так высоко - оно и понятно, потому что больше в школе нет ни одной девчонки. А это значит, что Алила тут самая красивая! И самая нарядная! Если не считать Джахари, но Джахари нигде не видно - Джахари не любит возиться с мелкими. Ну и ладно!

Приятель Абу - этот, с красными волосами, помогавший клеить шляпку - все понимает, и начинает, хихикая, распахивать перед Алилой двери и обмахивать ее веером из бумаги, как и надо! Алила ведь не кто-нибудь, Алила ведь настоящая принцесса!

Абу наблюдает за этим всем как сквозь стекло. Алила творит, что хочет, а самого Абу как будто обкладывает белая вата. Так хорошо не думать. Не хотеть. Не делать. Ни за что не отвечать. Ничего не чувствовать.

Так длится блаженные почти полдня – пока за обедом (невкусную кашу Алила размазывает по тарелке, и начинает уминать хлеб с чаем, чуть подкрашенным молоком) над столом не воздвигается Иснард.

- Слезай с коня, - говорит Иснард. – Поплясала, и хватит.

Алила задирает на Иснарда голову. Он ужасно высокий, и ужасно взрослый, но это ничего не значит. Алила выпячивает губу.

- Думаешь, самый главный, да? А вот скажу, что ты змею кормишь! Я сама видела, видела!

Вместо ответа Иснард вытягивает длинную руку и сдергивает с головы Алилы колпак.

- Это мое! – заходится Алила. – Это моя, моя, моя шляпка! Отдай, отдай, отдай!

Иснард не отдает. Блестящий, переливающийся колпак болтается совсем, совсем близко, но недосягаемо высоко, это нечестно! Нечестно! Нечестно!

Алила заходится слезами, как самый первый раз, как самый первый ребенок, переживающий самую первую в мире обиду - и от ее отчаянных рыданий мир опять трескается.