За спиной раздался тихий хлопок. Она ощутила, как ее обхватывают руки.

- Керри!

Она уткнулась Эльфину в грудь и зарыдала еще сильней - уже от облегчения.

- Керри, не плачь. Керри, что с тобой?

- Ах, что же с ней, - пропела белая. - Что же, что же, что же с ней?

Эльфин выпрямился, одновременно задвигая ее к себе за спину.

- Эйрмид. Как ты сюда попала?

- Твоя детка пожелала войти - и вошла.

- Это ты ей показала!

- А ты не собирался? Ай-ай-ай, как нехорошо вышло. Взломанная граница открывается в обе стороны. Кто же знал, кто же знал!

- Выметайся, - тихо сказал Эльфин.

Белая улыбнулась во все зубы:

- Убеди меня.

Сверху рухнули ледяные стены - будто она мошка, которую накрыло стаканом.

- Эльфин!

За стеной что-то мелькнуло, побежали трещины, лед раскололся - и тут же возник снова.

Стены рушились и опять возникали. Сквозь треск и грохот слышался смех белой:

- Нет! Нет! Нет! Опять нет! Неверный аргумент, Гатта! Неверный!

Она упала на колени, зажимая уши руками.

ХВАТИТ

Будто полыхнула черная вспышка. Все смело. Эльфин отлетел, врезался спиной в стену - да так и остался к ней пришпиленный. Одежды белой взвились вверх и опали.

Посреди чертога стоял дану, черный, в черном.

- Даже форму не попытался сменить, - с отвращением сказал он. - До чего ты докатился, Гатта. Устроил капище на дому - и думал, мы не заметим?

- Не было такого! - яростно крикнул Эльфин. Он дернулся, пытаясь двинуться. Черный выставил вперед руку - Эльфина вдавило в стену обратно.

- Не было, не было, - промурлыкала белая. - Всего лишь взял жену за смертность. Она, кстати, об этом знает, а, Гатта?

- Пустите его! - крикнула она, вскакивая на ноги. - Пустите!

Черный повернул к ней голову.

Мир померк.

Ее будто впечатало в смолу. Будто ее выморозили, высушили; будто она - колодец, бездонный высохший колодец, изнывающий от жажды, пустой, пустой, пустой.

Не пошевелиться. Не глотнуть. Не вздохнуть.

- Как ваше имя? - спросил тяжелый голос из ниоткуда. Скальная толща, стискивающая ее, дрогнула. Имя... имя... имя…

Невыносимая тяжесть давила сверху, снизу, со всех сторон.

Имя... имя... имя... если ему ответить, то он отпустит... может быть, отпустит...

Каменные стены колодца трескались от давления, разламываясь трещинами. Внутрь, в бездну, в пустоту, осыпалось крошево.

Наконец, из трещины выступила светящаяся капля.

- Ке... рид... вен...

Слоги, как капли, как роса, как пот... можно слизнуть с поверхности - но все равно мало, слишком мало...

- Мне следовало бы убить ее сейчас, - сказал тяжелый голос. - В Аннуине у нее есть шанс наполниться.

- Не надо! - это был голос Эльфина, и в нем было столько отчаяния, что она изо всех сил рванулась к нему навстречу.

Мир обрел очертания.

Эльфин был распластан по стене и едва дышал - так, будто его прижало невыносимой тяжестью. Черный дану стоял напротив, вытянув в направлении Эльфина руку, указывая двумя пальцами, будто больше ему и не нужно, чтобы выдавить из Эльфина воздух - а смотрел на нее, на Керидвен. Эльфин тоже на нее смотрел, и это было невыносимо.

- Не мучьте его! - крикнула она.

У черного прошла какая-то тень по лицу. Он медленно повернул голову к Эльфину. Эльфин дернулся. Черный так же медленно повернул голову обратно.

- Назовите три пункта, которые вам дороги. За исключением него, - он кивнул на Эльфина.

- Что? - переспросила она.

- Что угодно, что вы любите, - повторил черный дану. - Вещи, люди, явления. Или он вас уже выпил так, что ничего не осталось?

- Я не... - трепыхнулся Эльфин.

Черный резко оглянулся на него.

- Ты прошляпил Жажду, Гатта. Ты пытался это скрыть. Ты пытался мухлевать с Кругом - ладно, но ты пытался мухлевать с Единым! Как ты развлекаешься - это твое дело, но нарушать Завет на своей земле я тебе не дам.

- Он не хотел мне вреда! - крикнула Керидвен.

Черный повернулся к ней.

- Не хотел - не причинил бы. Три пункта. Ваш последний шанс.

Керидвен облизала губы. Во рту пересохло. Она зажмурилась, опять оказываясь в том же колодце. Мысль билась о стенки пытаясь выпрыгнуть. Что-нибудь! Кто-нибудь! Пустота посреди нигде. Эльфин - призрачный, туманный, серебряный. Кто-то на земле перед ним. Эльфин его вздергивает - легко, без усилия... кто это?

- Б-блейз! - с облегчением выдохнула она. - Блейз! Брат! У меня был брат! Есть брат, - поправилась она.

На лице у черного отразилось отвращение.

- Дальше.

Эльфин. Мягкий, спокойный голос. "У вас есть какое-то место, которое дорого вам обоим?" - "Да..."

- Дом! У нас был дом! Небольшой, с изгородью... - она вдруг испугалась, что черный дану ей не поверит или решит, что это неважно, и заговорила быстрее. - Там еще камень всегда выпадал, сбоку... и половик у входа, такой... если тряпки нарезать, на такие полосочки, и потом сплести косичку, и потом ее завернуть, и сметать, то половики получаются хорошие, прочные, и ноги на входе вытирать хорошо, и не дует, и хватает их очень надолго, тот, который у входа, мама еще шила... когда жива была...

- Я понял, - сказал черный дану. - Дальше.

Дальше... дальше... мысль билась, как ночная бабочка о стекло. Блейз... дом... мама... Эльфин... Ей ни на чем не удавалось сосредоточиться - будто она мышь, которая попала в банку и не может выбраться.

- Я... я помню песню, которую мама пела, - жалким голосом сказала она. - Это подойдет?

Черный скривился.

- Ну, попробуйте.

- В чащобе чертог высокий стоит,

Траурным пурпуром весь он укрыт.

И Бога люблю я превыше всего.

Брови у черного поползли вверх. Керидвен немного приободрилась.

- В чертоге этом ложе стоит,

Алый покров на ложе лежит,

Под ложем поток без берегов,

Часть его - воды, часть его - кровь,

У ложа в изножье терновник растет,

С его рожденья он вечно цветет,

Над ложем луна посылает лучи -

Знак, что Спаситель родился в ночи.

Керидвен перевела дух. Черный дану миг смотрел на нее без выражения. Потом опустил руку - Эльфин съехал со стенки на пол.

Черный одернул манжет.

- Все-таки ты поразительно удачливый мерзавец, Гатта, - сказал он, и вышел.

Керидвен кинулась к Эльфину и прижала его голову к груди. Эльфин застонал.

Белая, за всем этим наблюдавшая, тихо засмеялась.

- Вот это зрелище!

Она присела рядом и похлопала Эльфина по щеке.

- Ну-ну, Гатта, хватит. Не так уж и сильно тебе досталось.

Керидвен злобно зыркнула на нее исподлобья. Белая засмеялась еще звонче и подняла руки:

- Все-все, ничего не трогаю.

Она легким движением поднялась и начала оглядывать стены, мимоходом проходя и трогая разные предметы:

- Не был бы ты таким болваном, Гатта, ты бы вспомнил, что эту проблему мы уже решали. Ты сам же и предлагал, как решать... Хотя кто из нас в Жажду соображает, конечно... где же они... где же - где же - где же... а, вот!

Белая щелкнула пальцами. Она запустила руку по плечо в одну из ячеек и что-то там дернула. Пол забурлил ртутными каплями, из него пророс цветок - блестящий, хищный, металлический, с острыми лепестками, и раскрылся, как кувшинка.

Внутри была шкатулка. Белая цапнула ее и прищелкнула языком.

- Ай да я! Ай да молодец! Серьезно, Гатта, это прямо обидно - я так старалась, так старалась, тебе эти кольца делала, а ты сунул их в подвал и забыл. Нехорошо.

Белая развернулась и кинула в Эльфина шкатулкой. Она упала ему прямо на колени. Эльфин вздрогнул. Белая улыбнулась:

- Можешь не благодарить.

- Что это? - спросила Керидвен.

Эльфин судорожно вздохнул.

- Это разлучальные кольца, - сообщила белая. - Останавливать таких отчаянных дурочек, которые бегут за милым на край света. Необычайно полезная вещь в хозяйстве, а, Гатта?

- Уходи, - просипел Эльфин.

Белая вдруг оказалась близко-близко, припала рядом с ним на одно колено и резко развернула за подбородок к себе.

- Семь лет тебе, чтобы восстановить разрушенное. Если нет - то Завет ты знаешь, и ни я, ни Вран не будем говорить за тебя. - Она резко оттолкнула его - и исчезла.

Эльфин сделал усилие и сел. Зашарил вокруг глазами, увидел Керидвен, и лихорадочно притянул ее к себе.

- Керри! - он принялся гладить ее по волосам, по лицу, по плечам, так, будто боялся, что она сейчас исчезнет. - Керри! Я не хотел причинить тебе зла! Ты мне веришь? Веришь?

Керидвен смотрела на это прекрасное, любимое, молодое, безумное лицо. На закушенные губы, на лихорадочно блестящие глаза, в которых плескалось голодное, изнемогающее отчаяние, и чувствовала, как внутри, в желудке, все смерзается в ледяной ком.

- Да, - сказала она. - Я верю.