Алексей Черкасов 

Если вы читали «Тёмные воды. Зимний апокалипсис» или «Дурман», то наверняка помните деревню Поляны. В первом романе она становится фактически новым Эдемом, во второй — укрытием для героев, бегущих от культа. Прямо сейчас я пишу роман «Последняя жрица», события которого происходят тысячу лет назад. В нём на этом же месте находится мокшанская деревня Тумолей. Но выглядит она иначе — здесь кипит жизнь язычников.

Так что же это за Поляны такие? Почему именно они в моём цикле являются точкой сбора сюжетов?

Наверное, не случайно я начал писать романы с некоторым уклоном в мистику (метафизику). Весь цикл «Тёмные воды» вырос из рассказа «Первый ангел вострубил», который я писал на литературный конкурс. Первые строки в нём родились сами:

Я даже сейчас, спустя четыре с половиной года, хорошо помню этот момент. Я сел за стол и задал себе вопрос — как будет называться место, о котором я буду писать? И тут же, в тот же миг, у меня в голове возникло это название — Поляны.

Странно, что роман начинается с «Эпилога», да? Обычно принято эпилогом заканчивать. Но не спешите критиковать. Дело в том, что одна из тем моего романа — противостояние Порядка и Хаоса. Порядок не всегда побеждает, да и не всегда этот антагонизм можно выразить моделью хорошее против плохого. Хаос — материал Творения.

О чём идёт речь в «Эпилоге»? О древнем языческом обряде — жертвоприношении богу или богине. Кто такая Мара? Если в двух словах, то Мара — это славянская богиня смерти. Но если говорить о ней подробно, то это очень сложный языческий персонаж, сопоставимый с такими, как египетская богиня Хатхор или шумерская Иштар.

Мара — постоянный персонаж моих книг. Она ненадолго появляется в кульминациях моих романов — в «Тёмных водах», в «Дурмане», чтобы повлиять на происходящее — действием или информацией.

Я ждал этого дня тысячу лет.

Он лежит на груди у Мары, сложив руки. Глаза закрыты. Лицо спокойное, будто он уже видел то, что ждёт за гранью.

Хворост сухой. Огонь возьмётся сразу. Мне нужно только выдохнуть — и пламя подхватит то, что больше не нужно плоти.

Я смотрю на его руки. Пальцы в порезах. Ладони в мозолях.

Руки того, кто резал дерево, шлифовал камень, искал что-то в каждом куске.

Что он искал?

Жизнь. Душу. То, что делает камень живым.

Он нашёл. А теперь он сам станет тем, что искал.

Он не шевелится. Не молится. Не просит.

Грудь вздымается. Опускается.

Это последнее желание плоти.

Ветхое останется в золе.