…Одним удивительно
солнечным ноябрьским днём 1943 года во дворе раздались крики, громкая ругань, а
затем и выстрелы. Опасливо выглядывающие из квартир обитатели дома, в том числе
и Боря, увидели, как по узкому карнизу пробирается рыжая кошка с огромным
куском мяса в зубах, а по ней стреляют румынские солдаты…

Я словно своими глазами
вижу эту картину. Вернее, вижу глазами моего отца, Бориса Владимировича, тогда
ещё шестнадцатилетнего Борьки, который оставался в оккупированном городе
со своей матерью, тётей и бабушкой. И жила с ними кошка. Обычная рыжая, точнее
– рыже-белая киса, небольшая, юркая, желтоглазая Муська.

Так что же тогда
произошло в обычном одесском дворике на улице Пастера?

***

Стояла осень 1943 года.
Два года Одесса жила «под румынами». Немцев в городе
почти не было, румыны заправляли всеми делами. Год назад в просторную
квартиру на третьем, последнем этаже добротного старинного дома в центре
города, где жил Боря с семьёй, вселился румынский офицер. «Целый полковник!» –
доверительно сообщил юркий сосед. Был этот полковник высок ростом, щеголеват,
смугл лицом. Носил маленькие ухоженные усики, благоухал дорогим одеколоном.
Ходил всегда в окружении шумной свиты – всяких там денщиков, писарей и прочих
лакеев. В тот день он брезгливо осмотрел квартиру, что-то сказал своей свите и
уехал. Переводчик из местных разъяснил, что господин полковник будет жить
здесь, а вон там и вот тут – он указал на соседние квартиры – жить его свита.
Всем приказано немедленно освободить свои жилища, разрешено взять с собой
личные вещи.

К вечеру Борина семья
переселилась в маленькую каморку в подвале этого же дома. С собой взяли вещи,
кое-что из мебели, прихватили и рыжую кошку. Ну как «прихватили»… Кошки гуляют
сами по себе, ей просто показали новое жильё, да и всё. Жили спокойно: во
дворе, где обитало высокое начальство, солдаты сами не дебоширили и даже
охраняли покой высокого чина и его невольных соседей. Конечно, все хорошие
вещи, посуду, мебель получше солдаты забрали и перетащили в его апартаменты.

Было голодно: пайки
маленькие, на базаре всё дорого. И вот однажды вечером в форточку проскользнула
Муська с куском мяса величиной с добрую крысу в зубах. Прыгнула на табуретку и
положила на неё этот кусок. Хороший такой шмат свиной вырезки, вид и запах
которой они уже давно позабыли. Посмотрела на всех, явно наслаждаясь
произведенным эффектом, довольно муркнула и… выскользнула в вечернюю темноту.
Первой сориентировалась бабушка. Она быстро подняла вырезку с табуретки,
промыла водой из кувшина, поделила на две неравные части, завернула в чистую
тряпку, спрятала в буфет.

– Завтра сварим суп на
мясном бульоне! – заявила она. – Большой кусок я положу в кастрюлю втихую, чтоб
никто не видел, и не подумал, что нам случилось наследство, а маленький брошу
так, чтоб все соседи видели! А запах один, что с малого куска, что с большого…

Боре не очень понравилась
такая перспектива, и он высказался в плане того, что лучше бы пожарить парочку
отбивных! Бабушка, кивая головой, радостно промолвила:

– Конечно, конечно,
Боренька! Нажарим отбивных, покушаем! Весь двор на запах сбежится, будет
обсуждать, с каких миллионов мы имеем такой праздник, а вечером в сигуранце (2), будем рассказывать, что это не мы
стащили мясо с кухни господина полковника, а нашли его на улице!

– А почему они узнают,
что это с его кухни?

– А кто ещё у нас во
дворе жрёт свиную вырезку?

Бабушка, как обычно, была
права. На следующий день все с наслаждением ели мясной суп, которого хватило на
два дня. Муська появлялась дома редко, только когда не было дома полковника со
свитой. Приходила днём, отсыпалась, но стоило появиться во дворе автомобилю с
румынским офицером, тут же исчезала. Умудрялась выскользнуть так, что даже
соседи её почти не видели.

Кошка явно устроила себе
охотничьи угодья на барской кухне: ещё несколько раз приносила хозяевам куски
мяса, которые бабушка также осторожно расходовала. Но и себя Муська тоже не
забывала: стала гладкой, сытой, шерсть лоснилась. Самое главное, что она
неизменно уходила с добычей на соседний чердак, в сторону от дома, пряталась
где-то в одной ей известных закутках, а если приносила мясо хозяевам, всегда
появлялась и исчезала совершенно незаметно – словно понимала всю опасность этой
«охоты» и для себя, и для своих хозяев. Пока что всё было тихо: очевидно,
офицерские повара и денщики сами хорошо приворовывали барское мясцо и сваливали
пропажи друг на друга.

Осень 1943-го стала для
оккупантов началом конца, советские войска наступали. Количество продуктов
резко уменьшилось, они сильно подорожали, да и румыны стали суетливее и
растеряннее. Муська всё реже приносила добычу в дом – наоборот, чаще приходила
подкормиться к хозяевам. Ей не отказывали, всегда хоть жидким супчиком, но
делились.

***

И вот настал тот
ноябрьский солнечный день, с которого я и начал свой рассказ. Охотничья удача в
этот раз изменила Муське. То ли кусок оказался слишком большим, то ли повар
появился на кухне не вовремя, но незаметно уйти кошка не успела. С карниза
убежать можно было только на соседнюю крышу, но до неё было ещё далеко.
Румынские солдаты бестолково суетились во дворе, изредка стреляли, но довольно
вяло – боялись попасть в окна полковничьей квартиры. Дворик был заставлен
сараями, засажен высокими тополями, закрывавшими обзор, поэтому метко стрелять
было трудно.

Вдруг среди них появился
высокий худой солдат с винтовкой в руке. По тому, как он вскинул её к плечу,
прицеливаясь, все поняли, что этот не промажет. Грянул выстрел, и прямо перед
Муськиным носом взвился фонтанчик выбитой штукатурки. Кошка слегка присела, а
потом снова стала пробираться по узкому карнизу, не выпуская кусок из зубов.
Румын ругнулся вполголоса и снова прицелился, но выстрелить не успел. Во двор с
шумом вкатился полковничий автомобиль. Все бросились встречать хозяина, вытягиваться
«смирно», докладывать, из-за чего стрельба. Подскочил высокий с винтовкой,
начал что-то быстро говорить, показывая на карниз; очевидно прося разрешения
покончить с кошкой.

Офицер сделал
отрицательный жест, вышел из машины. Достал свой пистолет и выстрелил четыре
раза подряд. Похоже, он был неплохим стрелком, так как держался уверенно,
стрелял быстро и вроде бы небрежно, но это была небрежность профессионала.
Однако в Муську он не попал. Пули легли выше, осы̀пали кошку каменной пылью, но
не причинили ей вреда. Румын выстрелил ещё три раза, и снова неудачно: теперь
все пули ушли ниже, раздался звон разбитого стекла. Полковник в ярости крикнул
высокому, указав на карниз, где кошка преодолевала последние сантиметры перед
соседней крышей со спасительным окном на чердак. Солдат успел выстрелить в тот
момент, когда рыжая уже переваливалась в заветное окно. Командир что-то ещё
крикнул, но быстро успокоился, махнул рукой и, пошатываясь, побрёл к подъезду.

Только теперь стала
понятна причина его неудачной стрельбы – румын был вдребезги пьян. Наверное, не
радовали его последние вести с фронта – наши приближались неотвратимо, и пора
было думать о спасении своей шкуры. Зрители быстро расползлись по каморкам,
солдаты кинулись к своему начальнику, повели в дом. Всю ночь из барской
квартиры раздавались звуки какого-то тоскливого веселья: громкая музыка,
женские вскрики, звон разбитой посуды.

***

Кошка появилась через
неделю, живая и почти здоровая – только кусочек хвоста оказался отстреленным.
Больше она не делала набеги на полковничью кухню, да и сам полковник стал
появляться всё реже, а потом и вовсе съехал, не забыв прихватить все
наворованные вещи.

 В начале апреля город освободили советские
войска; наводили порядок, проверяли жителей, как они жили при оккупантах, не
сотрудничал ли кто с ними? В этой суете не сразу заметили, что Муська перестала
появляться дома. Её ждали, но тщетно. Так и не пришла больше домой рыжая кошка,
кормившая хозяев в годы оккупации. Кто знает, что с ней случилось… Мутное было
время, опасное. Тогда не то, что кошки, люди часто пропадали.

***

Эту историю часто
рассказывал мне отец, и в детстве я присочинял к ней хороший конец: что рыжая
кошка не погибла, а прибилась к другим людям. В последний раз он рассказал мне
о Муське за день до своей смерти – мы сидели в гостиной, разговор почему-то
зашёл о кошках. Папе тогда стало легче, тяжкая болезнь вроде бы отступила, я
радовался улучшению. Потом уехал домой, на другой день не звонил: показалось,
что всё плохое позади. А следующей ночью, перед самым Новым Годом, его не
стало…