Дисклаймер: учитывайте что это быстроперевод. На либе будет доработан

----------------------------------

Как только Рагна, Фрогг и Бензенс ушли, Аудин произнёс в пустоту:

— Что думаете, брат?

По содержанию это был вопрос, но тон и поза напоминали молитву.

Рем, ковыряя в носу, ответил:

— Чёрт, да разберётся как-нибудь.

Отвечая, Рем думал. Командиру, который говорил, что мечтает стать рыцарем, сказали, что этому никогда не бывать. Бензенсу он, конечно, сказал, что беспокоиться не о чем, и сам в это верил, но толика беспокойства всё равно оставалась.

Что бы он сам почувствовал, услышав такое?

«Понятия не имею».

С ним такого никогда не случалось. Когда он был на западе, людей, способных сравниться с ним талантом, было немного. И среди них он всегда был лучшим. Так что это было бессмысленное предположение.

«Он справится».

Что толку беспокоиться? Что толку тревожиться? Вместо этого Рем решил подумать о том, как лучше тренировать Сердце чудовищной силы.

«Вернётся — погоняю его как следует».

Приняв это решение, он отбросил тревогу. Так было спокойнее.

Слышался тихий шорох ножа по дереву. Заксен бездумно водил кинжалом по заготовке, следуя её текстуре. Постепенно вырисовывалась какая-то заострённая фигура. Работая руками, Заксен мысленно повторял вопрос Аудина.

«Ты никогда не сможешь стать рыцарем».

Вес этих слов зависел от того, кто их произносит. А их произнёс Фрогг, оценщик таланта.

«Шокирует ли подобное?»

Для любого это был бы сокрушительный удар. Слова, способные изменить всю жизнь. Что, если бы кто-то сказал ему самому, что его цели недостижимы?

«Я бы, наверное, в глотку сказавшему такое вцепился».

А что насчёт Энкрида? Что насчёт их командира?

«Сломает ли его это?»

Заксен продолжал водить кинжалом, погружённый в свои мысли. Что, если командир вернётся и скажет, что уходит?

«Тогда, может, я почувствую облегчение».

Ведь тогда и он сможет спокойно идти своей дорогой. Заксен сосредоточился на резьбе, чтобы привести мысли в порядок.

Но вместе с облегчением, как ни странно, придёт и толика сожаления.

Ему всё же хотелось увидеть конец этого пути. Было любопытно, чем увенчаются все эти усилия.

Лизь.

Эстер, вылизывая переднюю лапку и приводя в порядок шёрстку, представила, что кто-то говорит ей, будто завтра она больше не сможет колдовать.

«Я бы, наверное, подпалила пасть тому, кто такое скажет».

В юности она бы так и сделала, не задумываясь. Были времена, когда её то и дело называли ведьмой. Беспокойство? Тревога? Лучше потратить это время на ещё одно заклинание. Всё это пустые переживания.

Даже если Энкрид решит всё бросить и уйти, для неё самой это мало что изменит. Ей нужно было лишь воздействие, снимающее проклятие, которое происходило в объятиях этого мужчины. А не его меч или боевая сила. Его мечты её не касались.

Однако.

«Всё же будет жаль».

Она впервые в жизни видела человека, живущего с таким пылом, так что толика сожаления останется. Но она не собиралась как-либо влиять на его решение. Ни являться ему во сне, чтобы переубедить, ни тратить накопленную магию, чтобы что-то предпринять.

«И всё же…»

Мысль явиться ему во сне этой ночью всё-таки промелькнула. Хотелось напеть ему колыбельную, которую она слышала в далёком-далёком детстве. Её мелодия успокаивала душу.

Аудин, похожий на медведя детина, который и задал вопрос, считал, что с высокой долей вероятности в командире произойдут перемены.

«Разве это не естественно, Господи?»

Возможно, всё было бы в порядке, если бы тот продолжал упрямо махать мечом в неведении. Подобные испытания выпадали и на долю тех, кто стремился стать святыми рыцарями, и Аудин не раз это наблюдал. Когда начинаешь что-то понимать, когда начинаешь ощущать собственные перемены, именно тогда и приходят самые страшные испытания.

Что чувствует бездарность, видя, как талант тебя обгоняет? Что, если это происходит в тот самый момент, когда тебя называют поздно расцветшим гением и ты только-только начинаешь прозревать? Были и те, кто, исполнившись зависти и ревности, обретал змеиное сердце и в итоге покидал лоно Господне.

«Господи, разве не говорил Ты, что посылаешь испытания тем, кто в них нуждается? Значит, и это испытание необходимо? Ведь так?»

Это была беззвучная молитва.

В казарме повисла напряжённая тишина. Внешне никто не выказывал беспокойства. Было бы даже лучше, если бы сюда заявился кто-то вроде Бензенса и начал шуметь. Тогда можно было бы хотя бы сказать ему, что он ошибается, что он не знает их командира.

Должно быть, Рагна тоже пошёл следом из-за беспокойства.

Весеннее солнце пробивалось сквозь квадратное окно. Время шло, и лучи тускнели. В угасающем свете стала видна пыль, парящая в воздухе. Будь здесь Крайс, он бы наверняка сказал, что пора бы уже прибраться.

Так, когда пылинки в солнечном свете исчезли и наступил вечер, когда в животе начало урчать и мысли стали склоняться к ужину…

Члены отряда и Эстер, каждый занятый своим делом, хранили молчание.

Рем на своём месте подбрасывал и ловил топор. Свист рассекающего воздух топора и глухой хлопок, когда он его ловил, разрезали тишину.

Аудин, преклонив колени, сидел не шелохнувшись.

Заксен, издавая тихое поскрипывание, вырезал свою фигурку, а Эстер вылизывала лапу.

Именно в такой момент… Тренировки тренировками, но еда тоже важна. Да и командиру уже пора было возвращаться.

Скрип.

Дверь открылась, и все взгляды устремились ко входу. Свист топора и скрежет ножа по дереву стихли, и наступила полная тишина.

— …Что такое? Вы меня ждали? — вошедшая Пин остановилась на полпути, переступив порог лишь одной ногой.

Атмосфера была какой-то странной, и она растерянно смотрела на них.

— Не загораживай проход, войди уже, — раздался сзади голос Энкрида.

Пин вошла внутрь, освобождая дорогу. И все взгляды, естественно, обратились к Энкриду.

* * *

Меч, рыцарь, мечта.

То, что он увидел и пережил благодаря Эйсии.

В глазах Энкрида снова вспыхнуло пламя. Этот жар, это рвение передалось и Рагне. Горячность, которую можно было почувствовать, лишь взглянув на него.

«Как и ожидалось».

Если бы он был человеком, способным сломаться и сдаться, он не смог бы зажечь в нём, Рагне, волю к борьбе.

— Извергать из меча свет или разить сотни людей одним ударом — на такое не способен даже рыцарь. Но тот, кто удостоен этого звания или достиг сопоставимого просветления, может, вне зависимости от оружия, последовательно зарубить и заколоть сотни врагов.

Рагна удивился, насколько гладко и складно лилась его речь. Впрочем, этому была причина. Тот сказал, что мечтает стать рыцарем, так что Рагна предполагал, что когда-нибудь ему придётся сказать нечто подобное. Он готовился к этим словам.

Когда-то, сразу после того, как они увидели в бою младшего рыцаря, он сказал Энкриду, что ещё не время, и просил подождать. Пришло время сдержать то слово. Пришло время дать некое подобие ответа тому, кто ждал.

— Как это возможно?

Когда-то этот вопрос занимал и самого Рагну. Конечно, он быстро нашёл на него ответ. Для него в этом не было ничего сложного. Путь был определён, нужно было лишь пройти по нему.

То, что для него было само собой разумеющимся, для кого-то другого было дорогой, которую нужно прокладывать кровью и потом. И эта пропасть, и рвение, что разгоралось в противнике из-за этой пропасти… зажигали огонь в груди Рагны. Как и всегда.

— Чтобы стать рыцарем, из десяти тысяч талантов отбирают тысячу, из тысячи — сотню. Говорят, что лишь после отбора десяти из этой сотни что-то становится видно. Людей, хорошо владеющих мечом, много. Тех, кто преодолевает пределы, — тоже немало. Но тех, кто постигает «Волю», — единицы.

Вот почему в рыцарском ордене было всего несколько десятков человек.

— И что, по-вашему, он от такого в отчаяние не впадёт? — вставил свои пять копеек Фрогг сзади. Неизвестно когда он успел сесть, но теперь он устроился на полу, положив руки на колени, в позе заправского зрителя.

Рагна проигнорировал его. Энкрид тоже.

Энкрид сосредоточился на словах Рагны. Он внимал и запоминал. Это был момент, когда на его пути появлялся новый ориентир.

— «Воля» — это общее название для всей силы, что позволяет рыцарю проявлять сверхчеловеческие способности. Иначе говоря, Воля — это и есть намерение, а намерение — это Воля. И первый шаг к её постижению — это достижение пределов человеческих возможностей.

Собрав все таланты, лишь малая их часть, единицы, испытывают опыт преодоления своего предела. И уже после этого, из этих единиц, лишь некоторые постигают Волю. Это мог быть один из десяти тысяч. А бывало, что и ни одного из десяти тысяч.

Воля. Кто-то называл её силой намерения, кто-то — некой энергией. Это было нечто неведомое. Можно было сказать, что это сила, которую рыцарь обретает, превзойдя человеческие пределы.

В итоге, если нет Воли, рыцарем стать невозможно. Вот что говорил Рагна.

— А когда достигнешь предела? — алчность и жажда, смешавшись, заставили Энкрида заговорить.

— Вот тогда всё и начинается. А постижение Воли после этого… хм.

Рагна замолчал на полуслове. Правилен ли его метод? Он не знал. Так стоит ли говорить всё, что он знает? Рагна считал свои знания ограниченными. Будет ли этого достаточно? Как только возникло сомнение, слова застряли в горле.

Пробел в знаниях Рагны неожиданно заполнил Фрогг.

— Кто-то постигает её после десяти тысяч взмахов мечом в одиночестве, кто-то — после бесчисленных медитаций, а кто-то — в тот самый миг, когда сталкивается с Волей другого. Так как это было? Давление Эйсии? — объяснив, Фрогг задал вопрос.

Взгляд Энкрида обратился к нему. К его выпученным лягушачьим глазам.

— Мне виделась иллюзия летящих клинков.

Как бы это описать… Словами звучит по-детски. Буря клинков? Цунами из клинков?

— Интуиция у тебя неплохая, — сказал Фрогг, подперев подбородок рукой и издал смешок, похожий на бульканье. — Что бы ты там ни говорил, моё мнение непоколебимо. У тебя не получится.

Оценка таланта. Бывало ли, что мнение Фрогга оказывалось неверным? Бывало. В этом мире нет ничего абсолютного. Фрогг не был исключением. Они не были совершенны и всеведущи. Они не боги.

Но кое-что всё же было очевидно. Должна быть хоть какая-то возможность, хоть малейший шанс. Но в этом человеке, Энкриде, он такого не видел. Совсем, ни капли. На самом деле, было удивительно даже то, что он достиг своего нынешнего уровня.

«Должно быть, он бесчисленное множество раз был на волосок от смерти».

Так говорило острое чутьё Фрогга. Чтобы достичь такого мастерства, тот, должно быть, пережил сотни подобных кризисов. Это было мастерство, выкованное в отчаянной борьбе за жизнь.

И тем не менее.

Во взгляде стоявшего перед ним мужчины — черноволосого, с голубыми глазами, с немного необычной и притом поразительно красивой внешностью — не было и тени сомнения.

Как такое возможно?

Щека Фрогга надулась и опала. На этот раз это было восхищение. Эмоции Фрогга проявлялись через его щёки. Конечно, для человека было невозможно понять, что это — гнев, радость, восхищение или печаль.

Энкриду вдруг вспомнились все те, кто говорил ему, что у него ничего не выйдет.

Так было всегда.

Ему всегда говорили, что путь, которым он идёт, — неверный. Весь мир говорил «нет». Да, так было всегда. Поэтому и в этот раз всё было так же.

— Вот как, — бесцветный ответ, уважительный тон, подобающий статусу собеседника.

И на этом всё.

Каковы бы ни были цели этого Фрогга, Энкрид пойдёт своей дорогой. Это было его дело, его путешествие к мечте, которую он не мог забыть. Он — странник, бредущий в поисках мечты. Человек, идущий по пути странствий в поисках новых ориентиров.

— Тогда, могу я спросить о следующем? О том, как достичь предела? — заговорил Энкрид, снова повернувшись к Рагне.

Рагна восхитился тем, что тот ничуть не изменился. Он знал, что так будет, и восхищался, и именно потому, что знал, восхищался.

— Оттачивайте все техники, которыми владеете. Лишь вы сами можете знать, когда достигнете своего предела. Так вы дойдёте до границы человеческих возможностей, и в тот миг, когда вы её достигнете…

Речь Рагны начала путаться. Как обычно. Энкрид кивнул, прерывая его.

— А, понятно.

Это означало — делай то, что делал. Энкрид понял это именно так. Тот начал так складно объяснять, а в конце всё снова свёл к заумным словам. Зачем так усложнять простую мысль «продолжай в том же духе»?

— Эй, а разве сейчас не время упасть на колени и сокрушаться: «Неужели мой талант так ничтожен?» — спросил Фрогг, вращая глазами.

— На это нет времени, — сухо ответил Энкрид и взмахнул мечом.

Анализировать то, что имеешь, разбирать ошибки и двигаться вперёд. То, что он делал всегда. Он делал то, что делал всегда.

«А он и вправду сумасшедший ублюдок», — щека Фрогга надулась ещё сильнее. Раздавшийся булькающий звук стал громче. На этот раз это было проявлением жгучего любопытства.

Рагна наблюдал за Энкридом.

А Фрогг смотрел на человека, из-за которого он остался здесь. На черноволосого, голубоглазого мужчину. Его целью был не Рагна. С самого начала это был Энкрид. Это была не оценка таланта, а чутьё, основанное исключительно на опыте.

«Такие типы обычно и выкидывают что-нибудь эдакое».

Рыцарем ему не стать. Тогда кем же он станет? Вот что будоражило любопытство Фрогга.

«Можно и понаблюдать ещё немного».

Так Фрогг решил остаться.

А Энкрид махал мечом.

Как и всегда, снова и снова, раз за разом.

Смотрит ли Фрогг, смотрит ли Рагна — он оттачивал основы. Новый ориентир был виден.

Выцветшая мечта начала обретать краски.

Пока все беспокоились об отчаянии и разочаровании…

Один лишь Энкри-д видел надежду.

Это называется Волей.

Говорили, что это сила намерения, но также и некое таинство.

Значит, нужно было просто овладеть ею.

Достичь предела и превзойти его.

Разве это что-то особенное?

Он ведь делал это бесчисленное количество раз, всю свою жизнь. Вот и всё.