Часто я
спрашиваю себя. Что есть фантазия, как не скрытая под плотной завесой
неизвестности реальность? Та, что открывает себя лишь в тот момент, когда мы
сталкиваемся с ней лицом к лицу.

Нельсон Биглз, основатель компании Ред Кэп.

09:42 АМ

Глубоко вздохнув, Алан Грегсон попытался отстраниться: от качки в
вагоне, от запаха чужих тел, от всего того, что мешало сосредоточиться на бегущем
перед глазами видеоряде. Три повторения дыхательных методик — неспешный вдох,
степенный выдох. Он тянется к браслету, легко касается дисплея и переводит
линзы в широкоформатный режим. Пред ним волчком кружит загрузка, легкая рябь,
похожий на всплеск звук.

Экран вмиг гаснет и тут же Алан видит голубое небо. Так ясно,
словно птица в полете, словно сам он там и парит в лучах начала дня. Пролетает
над парком, слышит из-за горизонта голос. Он не узнает его, это Леонард Коэн.
Но какие его годы. Птица снижается, лавируя в потоке, уходит к озеру, летит к
большому дому. И нет уж зрителя и птицы, сознания сплелись в единый ряд. Теперь
весь он, это тот дом и бархатисто хриплый голос, что шепча, вызывает чувства —
будоражит, и холодом проходит вдоль спины:

 «Это был один из тех домов, что так легко, увидев, позабыть.
Светлый фасад, темная кровля. У гаража машина, белый забор и гордо реет
звездно-полосатый флаг. Лужайка перед домом аккуратно прибрана, а вдоль бегущей
к крыльцу дорожки, цветут розы, — рассказчик замолкает на
мгновенье, а камера спускается с небес и замирает у входной двери, — Казалось бы, идиллия, мечта,
— тяжко вздыхая, шепчет Коэн, — Но встав поближе, замерев, вы различите царящие
там споры, те, что так часто разрушают брак».

Резкая смена кадра переносит Грегсона на кухню, где крупный —
грузный мужчина за сорок, смотрит пустым взглядом в тарелку с остатками
размазанного по ней желтка. Он собран, недвижим и лишь скула предательски
трясется, а рука сжимает пустой стакан. Вдруг что-то в нем меняется, морщины со
лба сходят, а на губах полуулыбка.

«Ты долго шел к этому, Фрэнк. Очень долго, — растягивая последние
слова, повторяет он себе в несчетный раз за день. Скрещивает приборы на
тарелки, сцепляет пальцы на груди и откидывается на спинку стула, что словно по
команде жалобно скрипит. — Еще немного и ты прожмешь этого сученка из
министерства, — сжав зубы, он цеди каждый слог в уме, — Контракт будет твой
Фрэнки, ведь ты им сердце этими руками вырвешь, но свое возьмешь, а там...»

Он мечтательно закатывает глаза, жадно облизывает губы,
представляя себе лодку из каталога «Фишинг Дайджест», ровную гладь озера Тахо и
тот внушительных размеров дом, что он приметил еще пару лет назад. Прикрыв
глаза, он чуть ли не мурчит от предвкушения. Так счастлив, что и не слышит
гомона со второго этажа их дома в пригороде Сакраменто. Но вот в дело вступают
барабаны и истошный, срывающийся на крик голос жены возвращает его из мира
грез. Нещадно бьет об реальность, как ту жирную рыбу, которую он в мыслях
только что удил. И теперь в голове у Фрэнка, лишь одно: «Ну, твою мать, что
опять-то стряслось?»

— Филипп, немедленно открой дверь! — в ответ детский крик, — Не
вынуждай меня открывать ее силой, иначе...

Цепляясь за поручень, как за спасательный круг, Фрэнк медленно
поднимается по лестнице. Внутри него все клокочет, воспоминания из прошлого —
жена ведет себя так же, как когда-то его мать.

— Сегодня, ну почему именно сегодня, твою мать, — бормочет он
поднос, преодолевая последнюю ступень, видит барабанящую в дверь детской жену,
ловит себя на мысли, что с возрастом она изменилась и вновь задается вопросом:
"Ну почему черлидерши с возрастом манерами и телом все более походят на
футболистов, долбаных парней из защиты? — он смотрит на нее и вновь шепчет, —
Что с тобой стало, добавь кепку, да усы и ты будешь вылитый Энди Рид[1].

— Последний раз повторяю, Филлип! Сделай музыку тиши, открывай
дверь и натягивай на себя эту чертову форму, а то две недели без сетевых
сервисов тебе обеспеченны, — кричит она и словно в подтверждение угрозам,
топает ногой.

От этой картины у Фрэнка по спине холод, он вызывает проекцию календаря
на умном браслете и, делая вид, что печатает, подходит к ней с невозмутимым
видом.

— Какие-то проблемы, дорогая? — он монолит, невозмутим, как Сфинкс
из долины Нила.

— А сам не видишь? — она безуспешно дернула ручку двери несколько
раз к ряду. Убрала выбившуюся прядь со лба, взглянула на мужа исподлобья и
добавила, — Не хочет надевать школьную форму, это все ты его разбаловал.

— Ага, — спокойно отвечает Фрэнк, а внутри него клокочет жерло
вулкана: «Как же ты затрахала меня, тупая ты сука. Сплошные истерики, жалобы,
когда-нибудь я сброшу тебя вместе с твоим сраным Кадилаком Куп Девиль прямо в
самый глубокий каньон, да хоть в тот же Великий и поверь, это будет великий
день».

— Фрэнк, Фрэнк!? — щелкает она пальцами у его носа, — Ты все еще
тут, а то мне показалось, ты куда-то улетел.

— Значит, форму одевать не хочет, ладно, — вздыхает отец
семейства, и вальяжно стучит в сыновью дверь, — Эй чемпион, это твой большой
папочка, — ухмыляется Фрэнк, смотрит на жену, что топчет пол, как бык копытом
землю и упирает загорелые руки в бока. «Да, если так и дальше пойдет, то после
рождения второго она тебя и прирежет», — мысленно комментирует он стойку жены,
оттого убирает маску вальяжности подальше. В лице становится серьезным, касание
сбрасывает проекцию календаря с браслета прочь и твердой рукой стучит в дверь,
— Что у вас тут стряслось чемпион, рассказывай?

— Мама обещала, что я могу одеть джинсы в школу.

— Ну, так в чем проблема?

— Теперь она заставляет одеть форму.

— Ага, — качает головой Фрэнк, говорит — Минуту чемпион, сейчас
разберемся. — Поворачивается к жене и спрашивает, — Барби, куколка, это правда?

— Фрэнк, — говорит она и загзагом проводит пальцами у губ.

— Что? — с недоумением спрашивает он и видит, как она жестом
просит его отойти от двери.

Они отходят, он наклоняется, она шепчет:

— Я забыла.

— О чем? — шепчет в ответ Фрэнк.

— О дне этом чертовом.

— Каком нахер дне?

— Ну об этом, — косит она глазами в сторону, словно дает какой-то
тайный знак.

— Скажи уж прямо,— вулкан внутри уже дымит, вот-вот начнется
извержение.

— Праздник, — подмигивает она и, видя недоумение, добавляет, —
День Нового Союза, Фрэнк.

— Вот твою мать.

— Именно, твою, — тычет жена ему пальцем в грудь.

Фрэнк морщится от укола ногтем, жерл вулкана засыпает, а он
вспоминает тот самый злополучный день. Он сидел в своем кабинете, второй бокал
после обеда — в тот день он отхватил сочный строительный подряд, а по всем
каналам шло выступление президента Томаса Дилана. Бессменный лидер нации вещал
с трибуны, тряс кулаком и говорил:

«30 сентября 2083 года, пусть все нации Земли запомнят это дату,
это очередной виток в истории величайшей страны, наше наследие и подарок миру.
День, когда Америка вернула себе былое величие и взяла под крыло полмира!» — с
бородкой и пепельным помпадуром, президент более походил на звезду
Нового-Голливуда из Атлантик-Сити. То был, уже десятый повтор президентской
речи за день и Фрэнку казалось, он знает ее наизусть. Тогда он сплюнул в гортензию
возле окна и велел цифровой помощнице переключить канал на что-нибудь
поинтересней. Но тупая пизда Найс вновь включила новости, где уже ведущий с
четвертого канала распинался о важности этого сраного дня: «Президент
Дилан уже говорил об этом в своем обращение, но я подчеркиваю этот факт еще
раз. Американская нация должна отныне понимать День нового союза, это великий
день, что по своей значимости приравнен к празднованию 4 июля — Дню
независимости США».

«Да, умеют же они подлизать» — сказал в тот день Фрэнк и,
переключив на футбол, нацедил себе еще на два пальца. К трем он уже сильно
поднабрался, вызвал такси и по дороге к дому заехал в какой-то левацкий бар,
где возле туалета, за круглым столом сидела кучка безусых студентов. Они в
голос рассуждали о том, что преобразование США в КССГ, это конец всему. Что
занимающий уж третий срок президент, это нарушение всех устоев, а День Нового
Союза не что иное, как плевок на всех американцев. И что уравнивание статуса
двух дат, это предательство — очередной плевок на лики предков и все, то
светлое, что завещали нам отцы основатели. Фрэнк заказал двойную порцию Старины
Тома. Пытался смотреть первую игру футбольной лиги, но невольно — краем уха
слушал эти тирада юнцов из молодежной организации «Союз единства», качал
головой, играл желваками и, сжав бокал, повторял под нос только одно: «Сучата
мелкие, были бы вы тут году в 78-ом, когда генерал Мейлорд Кросби, как нож
сквозь масло, прошел победным маршем по западному побережью. Вот тогда бы вы
мне рассказали о плевках и позоре».

В гражданскую войну, капитан Фрэнк Катл воевал за Запад, он не был
профессиональным военным. Закончил только курсы офицеров и сразу отправился на
фронт. Оттрубил с 75-го по 78-й, не отрываясь на госпиталя и прочие тылы, всю
войну, как от звонка до звонка. Он смог пережить победу Востока, уцелел он и в
Третьей мировой, все благодаря одному важному качеству — он всегда умел брать
свое. Но сейчас ему было стыдно за все те годы, он сидел в замшелом баре,
слушал пустые речи сопляков и чувствовал, что сожми он бокал еще чуть сильнее,
как тот треснет, а на стойку упадет свежая кровь. В тот миг он сказал себе:
«Угомонись дружище, тише». Но один из студентов вздернул к потолку бокал со
светлым Бадди, и отчетливо крикнул на весь зал, что их поколения не допустит
этой диктатуры власти, которую по глупости допустили их отцы.

На этом тосте бокал треснул, а Фрэнк унес с собой два уха, глаз и
десяток девственно белых зубов. Дело в последующем замяли, владельцем бара
оказался ветеран. Фрэнк помнил тот день в мельчайших подробностях, как потом
выбросил в окно трофеи, замотал скотчем кулаки, а Барбаре сказал, что не увидел
выступ, споткнулся, да упал.

С того момента уж пять лет прошло, но до сих пор он слышит свой
тогдашний голос. Как рычал: «Ах вы тщедушные уебки. Да где вы суки были, когда
сравняли Голливуд с землей. Да вы хоть чуяли тот смрад сожженных тел, что бил
мне в нос, когда окончилась резня в Сан-Бернардино!?» В тот день могучий Фрэнк
проснулся и вновь играл людьми в пинг-понг. Да, капитал Катл всегда умел брать
свое. 

— Ты куда опять улетел, Фрэнк? — говорит жена и вновь тычет его
ногтем в грудь.

«Да чтоб тебя, так и проткнуть же можешь», — мысленно вторит
Фрэнк, приходя в себя. А вслух говорит:

— Сейчас все сделаю. Не помнишь где у нас инструменты?

— Нашел кого спросить, твои же инструменты. — фыркает Барбара и
крестит руки на груди, — Может в гараже?

— Логично, — Фрэнк легко стучит в дверь детской и слышит, как сын
отшатывается от двери, — Шпионишь за нами чемпион?

— Я проверял колонки, пап.

— Ну так можешь не проверять, делай потише. Твоя мама хочет тебе
кое-что сказать?

Он видит, как жена разводит руками, жестом показывает ей, мол,
надо парня уболтать, а сам он мигом в гараж и вот-вот вернется.

— Пап? — спрашивает ребенок, но большой папочка уже на полпути к
цели.

— Папа отошел, это мама, — она подбирает слова, пытается звучать
как можно мягче.

— Мам я уже выбрал джинсы.

— Ты у меня молодец, открывай, и обсудим какие лучше, — хмурясь,
отвечает мать. Старается сдержать поток возмущения, то и дело смотрит на
золотые часы, доставшиеся ей от матери. Да спешно перебирает звенья на
браслете.

— И никакой формы, честно?

— Конечно Филл, открывай и поговорим.

— А куда папа ушел? — и в голосе ребенка звучит сомнение, ведь
подобное случалось далеко не в первый раз.

«Она на взводе, Фрэнк. Восьмой месяц уже пошел, чего ты от нее
хочешь? Сам посиди дома недельку-другую без дела, да с пузом как у бегемота, и
посмотрим, как запоешь», — успокаивал он себя, попутно прикидывая, чем отворить
дверь, да как не опоздать на встречу.

— Мам-мам?

— Что?

— Куда папа ушел?

— Он готовится к встрече, открывай дверь, я устала, — отбивая ритм
по полу и кусая губы, сдержано сказала мать. Тряхнула рукой и посмотрела на
циферблат — прошло целых две минуты. А доносящаяся из детской песня подошла к
концу и вновь началась сначала.

Пальцы музыканта плавно перебирали струны, заиграло вступление, а
терпение матери уже готово было лопнуть. И стоило в дело войти барабанам, как
она занесла кулак, готовая постучать в дверь со всей той силой, что порождала
злость.

Фрэнк был уже в гараже, когда колонки ожили, и отзвук рваных
ритмов заполнил дом. «Вот молодец, успокоила», — подумал он, оглядывая завалы
из увлечений жены.

— Ну почему именно сегодня? — спрашивал он себя, пробираясь к
шкафу с инструментами сквозь нагромождение вещей. — Все эти тряпки, коробки, а
швейную машинку надо была еще в начале лета выбросить, — он освободил подход к
шкафу наполовину, когда услышал звук шагов на лестнице. Тяжело вздохнув,
покосился на стоящий в другом углу оружейный сейф, вспомнил весь свой комплект,
и представил, как достает наследие былых времен — старый русский СКС. Как сует
ствол в рот и красит потолок в багряные тона.

— Фрэнк.

— Что?

— Фрэнк!

— Да что тебе от меня надо?! — хочет взорваться он, но сдержано
говорит, — Да, дорогая.

— Достал инструменты?

— Еще минуту, — вулкан в груди готов взорваться.

— Ты можешь побыстрее, мы уже опаздываем.

— Да что ты говоришь?! — с наигранным удивлением отвечает он, а в
ответ ему, лишь удаляющийся звук шагов.

Рывком, отбросив в сторону очередной коробку с пряжами, он
открывает дверцу шкафа. Рыщет по полкам, вытряхивает, все прям на пол и, только
хлопнув дверцей, видит на шкафу заветный красный кейс.

В тот же миг, осилив лестницу, мать бежит к детской, в боку колит
от нагрузки, она хватает ртом воздух и с силой барабанит кулаком в дверь.

— Филлип Фрэнсис Катл, немедленно открывай дверь!

— Если я открою, будет, как всегда, — испуганно отвечает ребенок.

— Мы просто поговорим.

— И ты разрешишь одеть джинсы

— Надеть, — поправляет она и чуть тише говорит, — Сынок есть
правила, хотим мы того или нет, но ты обязан...

Резкий удар в дверь заставляет мать отпрянуть, колонки
выкручиваются на полную и сквозь гомон ударных и гитарных рифом, мать слышит
лишь одно:

— Я ненавижу вас, лучше бы меня вы не рожали! — давясь обидой, кричит
сын.

Мать хочет ответить, но тот второй дерется ножкой. Да так рьяно,
что ее скручивает пополам. Жадно хватая воздух, Барбара, опираясь о стену,
медленно сползает на пол. Сжимает кулаки до белых пятен на костяшках, и плачет,
не в силах совладать с собой. А дом трясет от рвущихся из колонок звуков, натужно
хрипит усилитель, стены вибрируют и все внутри приходит в резонанс. Звенят
бокалы, стекла, сложенные в моющую машинку приборы. И даже остановившийся у
почтового ящика посыльный из «Дон Ку Траффик, слышит, как из-за белой ограды
ревет воинственный припев, популярной треш-метал группы «Металлбист»:

«Roar of guns and call to attack

Sound of hooves and sweet stench

Without pity or regret. The was War without end...» [2]

Тем временем в гараже...

— Иди ко мне малыш, — говорит Фрэнк, убирая под мышку красный
кейс. Слышит вновь гомон со второго этажа, закатывает глаза, и устало умоляя, —
Ну сука, что у них опять не так-то? — восклицает он и со всей силы бьет кулаком
в шкаф, когда перед глазами замаячило оповещение:

«Входящий
вызов».

— Черти что, — бурчит он себе под нос, сетуя на неподходящую
ситуацию, — Найс, что за номер? — обращается он к цифровой помощнице.

— Входящий вызов с неизвестного номера, не удается определить, —
ответил приятный женский голос, — Желаете ответить или отклонить вызов?

— Как же все, мать его, не вовремя.

— Не понимаю команды. Желаете ответить или отклонить вызов?

— Отвечу, — мрачно говорит Фрэнк и вновь поминает чью-то мать,
наскочив коленом на острый угол коробки с пряжей.

— Привет Фрэнк, это Билл.

— Билл?

— Билл Пэкстон, подрядчик.

— А, Билл, привет, — с улыбкой отзывается Фрэнк, а сам думает:
«Вот только скажи, что ты уже подъехал и размозжу твою башку этим сраным
кейсом».

— Фрэнк ты уже на объекте? — в голосе чувствуется волнение.

— Практически, подъезжаю, — соврал Фрэнк, не моргнув глазом, — А
ты?

— Черт! Нет, я застрял на четыреста пятом под Санта-Моникой.

— Хреново, — а сам выдохнул с облегчением.

— Да, такие вот дела, перенесем?

Шум помех заглушил слова Билла.

— Что!?

— Я говорю, сможешь ли ты...

— Сожалею, но звонок сорвался, — констатировала Найс.

«Ну и черт с ним», — подумал Фрэнк, а вслух скомандовал: —
Повторить набор.

— Сожалею, но клиент, которому вы пытаетесь дозвониться,
недоступен.

— Ладно, — тяжело вздохнув, Фрэнк поправляет галстук и, четко
проговаривая каждый слог, говорит: — Найс, набери мне Джил Пэкстон.

— Сожалею, но клиент, которому вы пытаетесь дозвониться,
недоступен.

— Ничего не понимаю, — нахмурился Фрэнк, — Да, что сегодня за
день-то такой?

— Тридцатое сентября 2088 год, четверг, погода ясная...

— Ты сука издеваешься надо мной что ли?! — всплеснув руками, он
заносит, чертов красный кейс над головой, но в последний миг сдерживается. Его
трясет от злости, он уже в серьез смотрит на оружейный шкаф, но штатный ответ
приводит его в чувство.

— На такие запросы, я вообще не отвечаю, — сдержанно отвечает Найс
с укором.

— Думай о Тахо, приятель. Просто думай о чертовом Тахо.

— Проложить маршрут до озера Тахо?

— Иди ты нахуй, — устало отвечает он.

Не дожидаясь очередного тупого ответа, смахивает струящийся по лбу
пот и отключает функцию цифровой помощницы. Чуть приходит в себя, слышит текст
набившей оскомину песни. Дин Босквик надрывно хрипит, красочно распевая историю
о срубленных головах, траншеях и газовых атаках мировой войны прошлого века.
Сам не помня себя, Фрэнк цитирует ложащийся в ритм отрывок: «Тела лежат, вокруг
огонь, а дым клубиться тут столбом». В одночасье он понимает, как все не важно,
как ему повезло — с женой, с детьми, с карьерой и этим домом. Черт, да многие о
таком достатке только мечтают. Он бежит к лестнице, перескакивая через две-три
ступени за шаг, так словно ему вновь девятнадцать, и он звезда футбольной
команды. Видит жену, она вся в слезах, но для него она вновь та задорная
девчонка с этими косичками, да в короткой юбке. Увидев его Барбара, прячет лицо
в ладонях, что бы не выдать глаза и разводы от поплывшей туши. Она что-то
говорит, но губы плотно сжаты и слов не разобрать. В ответ он тихо шикает и
нежно целует ее в лоб, говорит: «Не беспокойся, Барби. — и добавляет, — Я тебя
люблю». Подходит к детской со словами, давай мириться чемпион, готовится
постучать в дверь детской. Но стоит руке коснуться полотна, как музыка в
мгновение стихает.

— Филл? — неуверенно спрашивает отец.

— Пап, это не я! — испуганно отвечает сын.

Ветер за окном резко сменяется, ветви деревьев хлещут по окну, а
по земле пробегает дрожь.

— Пап, это, правда не я. — твердит ребенок.

— Не переживай сын...

Успевает сказать он, когда яркая вспышка озаряет дверной проем и
окна, а в нос бьет резкий запах гари. Фрэнк, что есть сил, кричит, но голос
меркнет под напором громоподобного рева. Занавеска в детской вспыхивают, стены
покрываются черными пятнами, дымят и заходятся огнем. А мальчик кидается к
двери.

— Пап! — успевает крикнуть сын, когда волосы вспыхивают, кожа
шипит от жара, покрываясь коркой и сметающая все на своем пути ударная волна,
срывает крышу с родового гнезда Катлов.

На секунду картинка замерла, схлопнулась, а вокруг все до каления
становится бело. Звезды играют в глазах ослепленного ядерным взрывом зрителя, и
массивный черный гриб затмевает собой всю ширину кадра. Мгновение...

Свет уступает место тьме, а зритель испытывает пугающий, почти
эсхатологический восторг. Бегут секунды, глаза Алана Грегсона привыкают к
мраку, и он видит, как белые буквы отчетливо маячат по центру экрана: