Тревожность — мое обычное состояние.

Я тревожусь обо всем: пойдет ли снег, будет ли дождь, доберется ли муравей до своего дома нераздавленным? Как я смотрюсь в новых очках? Хорошо ли пахну в этом дезодоранте? Что думает обо мне тот парень в кафе, которого я едва знаю? Увижу ли я снова маму? Помирюсь ли с отцом? Смогу ли опять летать? Как я умру и сколько мне осталось жить?

Но больше всего я беспокоюсь о том, напишу ли я книгу.

Или так и оставлю ее на полпути.

Пол-пу-ти.

Меня охватывает страх каждый раз, когда я смотрю на первую главу своего романа. На те немногие сцены, которые уже существуют, но все еще невидимы для остального мира. Страх проникает под самую кожу. Прижимает меня к креслу, как огромный плащ. Страх не завершить. Не доделать. Оказаться в аутсайдерах. 

Помню, в детстве я боялась наступать на трещины на асфальте, опускать ноги на пол в темноте, как будто меня мог утащить Пеннивайз. Боялась принести двойку. Боялась быть отличницей.

Быть не как все.

А теперь боюсь как все. Боюсь потерять себя и свое слово в многообразии модных книжных тенденций, стать одной из миллионов, с такой же историей, такими же героями, сюжетными линиями.

Незапоминающейся, неприметной, невыразительной.

И я сбегаю к морю. Оно — мое единственное спасение. Ветер выдувает страхи из моей головы, как выдувает песок из ракушек. Нет, я не могу перестать волноваться за все на свете, но могу отыскать живительный эликсир в своем тексте, чтобы продолжать писать и идти своим путем.

Буквы и слова лучше разноцветных пилюль освобождают мою голову от всяческих тревог, а истории излечивают сердце. Оно все так же болит, но теперь оно бьется ровнее.

Пока писала это письмо, пошел снег. Как и в прошлом году, и год до него, и десятью годами ранее я не люблю зиму, но люблю снег — кажется, весь мир моется в белом. И от этого спокойнее.

Это отвлекает.

Хотелось бы забыться примерно на… вечность, но я рада и тем коротким мгновениям, когда не думаю, сколько еще продлится тьма.