Автор идеи и монтаж: KRISTALUNA

Автор текста: lina_mas

Озвучили: MBC RECORD 

АКТЕРЫ ОЗВУЧАНИЯ: Владимир Леденёв, Павел Шуйский, Роксана Алекс, Элеонора Шуйская.

Когда прошлое всё ещё дышит в спину, а чувства начинают выходить из-под контроля, любая игра легко перестаёт быть игрой. Прошлое никуда не исчезает... оно лишь меняет форму. И чем дольше длится игра, тем труднее делать вид, что это просто сделка.

ВСПОМНИМ ЧТО БЫЛО В ПЕРВОМ СЕЗОНЕ?

СТАРТ СЕРИАЛА: 2 мая в 17:00 (каждую субботу)

Возвращение домой. Раньше, думая об этом, Пэнси представляла почему-то именно весну: знакомый прохладный воздух Англии, запах сырой земли и маминых крокусов в саду. Несомненно, домовики бы подготовили поместье к её приезду и накрыли бы стол изысканными блюдами. И обязательно — встреча с друзьями, где они бы обсудили всё, что пропустили за три года разлуки. Но в реальности всё оказалось иначе.

Тихий, пустой и холодный. С занавешенными портретами предков и слоем пыли на перилах лестницы. Таким её встретил родовой особняк. Раньше здесь гуляли сквозняки, скрипели половицы под шагами эльфов, а из гостиной доносились приглушённые голоса родителей. А теперь... Пэнси провела пальцем по корешкам книг в гостиной и посмотрела в окно. Мама осталась в Париже, отец давно умер в Азкабане, и она одна. Одна посреди пустого поместья, а за окном нет фиолетовых крокусов. Там идёт снег.

Во всём этом нет ничьей вины. Ну, если не брать в счёт Скитер и её поганых статей. Но сорваться в канун Рождества и вернуться домой было решением Пэнси. Мама отговаривала, пыталась вразумить: «Твоя жизнь теперь здесь! Неужели ты не счастлива? Неужели он стоит того?» И теперь, стоя в темноте, среди мебели под белыми простынями, припорошенными временем, она сама задавалась этими вопросами.

Франция никогда не была её домом. И никогда бы не стала. Пэнси поняла это в первый же месяц, когда соседка-волшебница с безупречным парижским говором спросила её, пьют ли англичане до сих пор чай с молоком, как какие-нибудь варвары. Вопрос был задан с вежливой улыбкой, но в глазах читалось: мы-то знаем, кто вы на самом деле. Пэнси тогда лишь подняла бровь — так, как учила мать, когда нужно было осадить нахала, не роняя собственного достоинства.

— Нет, мадам, — ответила она самым ледяным из своих голосов, от которых в Хогвартсе разбегались первокурсники. — Я уже привыкла разбавлять чай кальвадосом.

Соседка на секунду растерялась, но потом неожиданно рассмеялась. С тех пор они здоровались, а мама даже иногда ходила к ней пить чай — ну, или чего покрепче. Мама вообще намного быстрее влилась в общество, если можно назвать «обществом» границы квартала, в котором они жили. А Пэнси, пытавшаяся освоиться в чужом городе, острее ощущала настроение французов. Магическая Франция не забыла и не простила. Столетняя война, разумеется, была давно, но в волшебных семьях память длиннее, чем у магглов. Зельевар из аптечной лавки до сих пор ворчал, что «англичане украли рецепт укрепляющего эликсира». Продавец в кофейне Парижа подавал свежие круассаны только если ты могла доказать, что твоя бабушка не участвовала в сожжении французских ведьм в XIV веке. А всё, что касалось квиддича, превращалось в поле битвы: французы боготворили свою сборную, а на Англию смотрели с высокомерным сожалением.

И всё же — Пэнси нравилось здесь. Нравился этот лёгкий, неуловимый аромат магии, который витал над парижскими бульварами, не такой тяжёлый и готический, как в Лондоне, а более изящный, словно кружево. Нравились кафе, где можно было сидеть с чашкой ликёра часами, наблюдая за прохожими, и никто не смотрел на тебя с подозрением, не шептался за спиной. Нравилось, что здесь её никто не знал. Не помнил ни её фамилии, ни суда, на котором Поттер спас её от Азкабана. В Париже она была просто Пэнси. Магглы на улицах, волшебники в переулках — все они видели в ней только молодую женщину с хорошими манерами и немного грустными глазами. И даже постоянное раздражение французов против англичан было каким-то странно уютным. «Вы такие чопорные», «Вы слишком серьёзные», «Ваши мантии выглядят так, будто вы собрались на похороны, а не на обед». Пэнси научилась огрызаться — но не грубо, как привыкла, а с той лёгкой колкостью, которую здесь ценили. Она научилась пить вино, а не чай, и даже начала ловить себя на том, что выбирает литературу на французском в минуты, когда не хочет понимать собственные мысли.

Но Франция не стала её домом.

Потому что дома — это запах дождя. Это холодный воздух Англии по утрам. Это мамины крокусы в саду, которые она представляла каждый раз, когда закрывала глаза. Это тот самый язык, на котором она думала, даже когда говорила по-французски.

И ещё — это Драко.

Париж дал ей покой. Он дал ей мать рядом. Он дал ей время залечить раны, которых она не показывала никому. Она жила. Нормально, почти счастливо. В стране, которая её не принимала полностью, но и не отвергала. Но в глубине, в самом тёмном углу души, она всегда знала: это не навсегда. Она вернётся.

Но никогда Пэнси Паркинсон не представляла своё возвращение так. Никогда Пэнси не сожалела о том, что оформила подписку на доставку «Пророка». Никогда ещё так не ненавидела Скитер. Никогда не думала, что сорвётся к Драко лишь потому, что увидит на колдографии его искренне влюблённый взгляд, направленный на другую. Ведь она всегда знала: Драко обещан не ей.

Она помнила тот день. Сидела в кафе, пила горький эспрессо и разворачивала свежий номер «Пророка», который вновь пришёл с опозданием на три дня. И там был заголовок:

«Малфой и Гринграсс — объединение компаний и семей».

Она смотрела на фотографию. Драко — в идеальном чёрном костюме, с каменным лицом, какое он носил на всех официальных мероприятиях с пятнадцати лет. Рядом — Астория, тонкая, светловолосая, в голубом платье. Она улыбалась. Той самой улыбкой, которая была вежливой, правильной и абсолютно пустой.

Пэнси прочитала статью дважды.

«Союз двух старейших чистокровных семей...»

«Люциус Малфой подтвердил, что дата свадьбы будет объявлена позже...»

«Молодые люди знакомы с детства и рады, что их родители смогли прийти к соглашению...»

Она отложила газету и поморщилась, отпивая остывший кофе. Она всегда знала про Асторию.

Это было не секретом. В их кругу такие договорённости заключались, когда у детей даже не случился первый выброс магии. Люциус Малфой и отец Гринграссов ударили по рукам, когда Драко было шесть, а Астории — четыре. Все знали. Все кивали. Хорошая партия. Чистая кровь. Состояние.

Пэнси знала об этом с детства.

И долгие годы она жила с этим знанием. Она не была дурочкой. Она понимала: если ты родилась Паркинсон, а не Малфой, если твой отец не может предложить Люциусу столько же золота и связей, сколько Гринграссы — ты смотришь со стороны.

Но она здесь. И она ещё никогда не чувствовала такого предательства.

Но она смотрела рядом.

Потому что Драко всегда был с ней. В школе. На каникулах. На балах. Астория была где-то на заднем плане — младше, тише, бледнее. Она не могла дать Драко того, что давала Пэнси. Острых споров. Понимания без слов. Той странной близости, которая рождается, когда два человека растут в одном аду чистокровных ожиданий. Пэнси лишь иногда позволяла себе думать: может быть, когда-нибудь... может быть, отец Драко передумает... может быть, любовь победит... Но потом была война. И суд. И она сбежала в Европу, даже толком не попрощавшись.

В тот день она ничего не почувствовала. Вообще. Просто сидела, смотрела на дождь, пила холодный кофе и чувствовала пустоту. А потом эта пустота наполнилась чем-то тяжёлым.

Она смирилась.

Пэнси убедила себя: так правильно, так и должно быть. Драко женится на той, кого выбрал его отец. Это их мир. Это их правила. И если она, Пэнси, не смогла родиться Гринграсс, значит, её место — не рядом с ним. Она даже заставила себя порадоваться за него. В конце концов, Астория — не самая плохая партия. Тихая. Покладистая. Она не будет ему мешать. Не будет требовать большего, чем он готов дать.

После этого на какое-то время Пэнси перестала читать «родную» прессу. Она убедила себя, что ей всё равно. Но потом, перед Рождеством, в один из таких дней, когда накрывает непреодолимая тоска по родине, она решилась открыть «Ежедневный пророк», который получила ещё несколько месяцев назад.

«ЛЮБОВЬ ПОСЛЕ ВОЙНЫ: ДРАКО МАЛФОЙ И ГЕРМИОНА ГРЕЙНДЖЕР ВМЕСТЕ!»

Рука действовала быстрее, чем мозг успевал осознавать: схватила палочку, несколько взмахов и витков для «Инсендио» — и пожелтевшие страницы газеты вспыхнули. Пэнси смотрела, как огонь пожирает лицо Грейнджер, её дурацкую улыбку, его взгляд, направленный на неё. Когда от статьи остался только пепел, она перевела дыхание.

Это не помогло.

Пэнси Паркинсон не была готова к этому. Никто не мог быть готов к этому. Потому что если бы Драко женился на Астории — это было бы понятно. Это было бы больно, но понятно. Долг. Традиция. Отец решил.

Но Грейнджер?

Грейнджер — это выбор.

Не отца. Не семьи. Не чистоты крови. Его собственный, личный, скандальный выбор! Выбор, который перечёркивает всё, чему их учили. Выбор, который говорит: я готов на всё, лишь бы быть с ней. И он сделал этот выбор.

Не ради Пэнси. Никогда не ради Пэнси.

А ради той, кого в школе они называли грязнокровкой.

Он мог выбрать меня, — пронеслось в голове в тот момент, когда она смотрела на сгоревшую страницу «Пророка». — Он мог выбрать меня в любой момент. Мы выросли вместе. Мы прошли через всё. Я была рядом. Я всегда была рядом!

Но он выбрал Грейнджер.

Грейнджер, которую он должен был ненавидеть. Грейнджер, которая даже не из их мира. Грейнджер, которую он, возможно, любил всё это время?

Вот что сломало её. Не помолвка с Асторией — она была готова к ней. А этот выбор. Этот невозможный, немыслимый, несправедливый выбор! Пэнси не смогла остаться в Европе. Она просто не могла. Она должна была увидеть это собственными глазами. Должна была убедиться...

И вот она здесь. Дома, в родовом поместье, смотрит в окно, где падает снег для совсем чужого Рождества, и думает о том, что могла бы остаться во Франции. Что могла бы пойти на рождественский ужин к тем знакомым, которые приглашали её. Что могла бы не знать и не видеть.

Но она здесь. И она ещё никогда не чувствовала такого предательства.