«Я ТОТ, КТО РАСКАЛЫВАЛ НЕБЕСА!» – прогремел бас так, что у меня зубы клацнули.

Уши заложило от его воплей, словно я стоял прямо под колоколом в момент удара. Каждое слово слегка разгоняло холод в моей голове. Пафоса в дедовском басу было столько, что меня уже тошнит.

Я не сразу понял, что сижу на полу. Ноги просто подогнулись сами, пока голос гремел внутри черепа. По телу пробежала мелкая дрожь. В голове билась одна простая мысль – у меня поехала крыша. Надо уточнить у Брана, у всех ли дышащих огнём случается подобное, или я один такой счастливчик.

Секунду я просто дышал, втягивая ноздрями едкую угольную пыль и пытаясь осмыслить происходящее.

Поднялся. Вытер кровь с верхней губы грязным рукавом, размазав её по щеке.

– И что мне с того? – прохрипел я пустому сараю. Голос чуть дрогнул, но не утратил твёрдости.

Тишина. Голос явно не ожидал такого ответа. Я кивнул на черную кучу угля, тускло блестевшую в полумраке.

– Тут раскалывать нечего. Лишь уголь, грязь и кузнец, который мне башку проломит, если я работу не сделаю. А полную корзину я не дотащу, даже если ты будешь орать мне в ухо до самого заката.

Голос лишь презрительно хмыкнул.

Слишком тупо даже для меня спорить с голосом в собственной голове. Причем орет он знатно, а толку? Корзина от этого легче не станет. Вот если заставить его мне помочь, раз уж он поселился в моей голове...

– Я и сам не прочь тащить полную. Раз ты такой великий, то скажи, как сделать это и не протянуть ноги прямо на этом пороге. Раскрой секрет, о «тот кто раскалывал небеса».

«Нет никакого секрета, сопляк». – неожиданно спокойно ответил голос, и в этом спокойствии почудилась вековая усталость. – «Все эти секреты, тайные техники, правильная циркуляция ци – удел слабаков. Путь тела – бейся об камень, пока он не раск...»

С каждым словом голос становился всё тише и дальше. Словно старик продолжал болтать, спускаясь на дно глубокого колодца. Последних слов было и вовсе не разобрать – они потонули в живущем в моей голове холоде.

По крайней мере, понятно, что помощи от этого странного голоса ждать не приходится. Он скорее помеха, от которой стоит избавиться в кратчайшие сроки. Но для этого нужно понять, что это в принципе такое.

И у местных напрямую лучше не спрашивать. Может это конечно норма, но а если нет? На жатву всё равно сбагрят, но остаток времени я проведи под надзором и замком, без шанса на побег.

Я сплюнул под ноги накопившуюся на губах угольную пыль, и снова взялся за шершавую оплётку корзины. Дополнительно разгружать не стал. Но и больше не положил, раз уж старик заткнулся. Укрепить своё тело конечно нужно, но и перебарщивать нельзя, чтобы не рухнуть ещё до обеда.

Время до полудня тянулось адски долго, каждая минута выжимала из меня каплю пота и крупицу жизненных сил.

Схема простая: насыпал треть корзины, дотащил до кузни на подгибающихся коленях. Вывалил в ящик. Дальше – пять минут на мехах по короткому разрешающему кивку Бьёрна. Повторять, пока не затрещат кости и немного после.

С каждым новым заходом корзина казалась чуть... легче? Нет ну, не то чтобы легче, но точно привычнее. В глазах больше не меркло. Дышать получалось более ровно, что также облегчало задачу. А вот руки тряслись всё сильнее.

– Всё, хорош. – пробасил Бьёрн. Он теперь сам доводил тяжелое лезвие топора мощными ударами массивного молота. – Жрать иди. Бран уже должен был закончить.

И правда. Как только я вышел из кузницы, увидел сына кузнеца с двумя дымящимися мисками. Тот поспешил впихнуть одну из них мне в руки со словами:

– Твоя чеплашка, налегай, пока горячая.

Обедали прямо на улице, привалившись спинами к теплой бревенчатой стене кузни. В этот раз был не суп, а густая каша из какой-то серой крупы, щедро залитая топленым салом. Запах мгновенно заставил живот сжаться от голодного спазма.

Пить такую было нереально, так что Бран протянул мне деревянную, свежевыструганную ложку, которую велел оставить себе. Возможно попросту не хотел её потом мыть.

Я сел на мерзлое бревно вытянув ноги. Они гудели так, будто по ним меня всё утро колотили дубинкой. Попробовал пошевелить ступнёй и тут же её прострелило болью. Ткань намотки промокла насквозь от пота и сукровицы и прилипла к коже.

– На ноги свои глянь. – хмыкнул Бран, жуя кашу и тыча черенком ложки в мои лапти-корзинки. – Совсем дурной? Кто ж так мотает? ***

Последнее слово было мне не знакомо. Возможно какое-то местное ругательство.

Ответить я не успел. Бран подскочил и скрылся в доме, бросив свою недоеденную порцию на скамью. Через минуту он вернулся с деревянной баночкой, от которой разило сосновой смолой и прогорклым жиром, и парой новых, более чистых отрезов ткани.

– Сдирай. – скомандовал он, присев на корточки передо мной.

Я потянул за край тряпки, стараясь делать это медленно. Зубы скрипнули от боли – волокна ткани вросли в запекшуюся кровь на сгибе стопы, образовав единый панцирь. Пришлось отрывать как есть. Кожа там превратилась в сплошное красное месиво, по краям которого сочилась сукровица.

Бран без лишних соплей зачерпнул пальцами липкую черную мазь и от души мазнул мне по ране. Защипало так, будто к ноге прижали уголь из горна. Я дернулся, но сын кузнеца намертво вцепился мне в щиколотку. – Терпи, бродяга. Деготь с барсучьим салом и травами. До вечера затянет, иначе завтра шагу не ступишь. Он сел рядом.

Размотал свою ногу и демонстративно начал заматывать по новой. Уложил палец на угол и туго, с нахлестом обернул стопу, фиксируя пятку. Затем продолжил мотать уже выше, чуть ли не до колена.

– Вот так надо. Складка должна быть снизу, а не на кости. Понял?

– Понял. – выдохнул я.

Пока Бран завязывал концы, я незаметно спёр часть выданной на обед грубой лепёшки. Рука сама, чисто на рефлексе, скользнула под халат. Сухой ком лег в складку на поясе, прямо рядом со спрятанным обломком серпа.

План побега никуда не делся, он лишь ждал своего часа. Нужен только нормальный запас провизии, обувь покрепче и момент, когда Бьёрн отвернется и потеряет бдительность. Причем уходить надо ночью, пока деревня спит. А значит, копить припасы нужно начинать уже сейчас.

После доходчивой демонстрации я уже сам обработал вторую стопу, и начал наматывать «онучи», как он назвал этот отрез ткани, вокруг своих ног. Сказать, что было больно – значит промолчать, каждый оборот дарил массу незабываемых ощущений. Но я справился и, судя по одобрительному кивку Брана, вполне сносно для первого раза.

После обеда уголь таскать меня не отправили.

– Хватит на сегодня, – грозным голосом остановил меня Бьёрн, когда я снова взялся за осточертевшую корзину. – Жди за кузней.

За кузней обнаружился небольшой пятачок мерзлой земли. Судя по утоптанному до ледяной корки снегу и темным пятнам на нем – люди тут бывали часто. И если я правильно понял, то кузница располагалась на возвышенности в упор к частоколу. Если сильно исхитриться, то это самый короткий путь на свободу.

Через пару минут пришел сам кузнец, сбросив свой рабочий фартук. В руках он держал две толстые палки, покрытые плотной белой корой. Одну он с глухим стуком швырнул мне под ноги.

– Поднимай. – коротко бросил мужик, раскуривая трубку.

– Зачем? – я настороженно посмотрел на мерзлое дерево.

– Дурь выбивать буду, – Бьёрн затянулся из грубой деревянной трубки, – И начнем прямо сейчас.

Я поднял палку. Дерево было тяжелым, с неотесанными сучьями, которые неприятно впивались в ладонь, а вот кора оказалась на удивление плотной и пружинящей.

В то же мгновение воздух свистнул. Я едва успел дернуть головой в сторону – палка кузнеца прошла в палец от уха, обдав меня потоком ледяного ветра. Но уже через секунду мне в ребра впечатался тяжелый кованый сапог Бьёрна.

Без всякого огня, на чистой мужицкой силе, но мне хватило с головой. Воздух из легких выбило, а самого меня швырнуло спиной в сугроб в паре шагов позади.

– Вставай. – голос Бьёрна был абсолютно ровным, начисто лишённым эмоций.

Не отрывая злого взгляда от его спокойного лица, я выплюнул комок снега. В глазах слегка мутило, а ушибленный бок пульсировал нарастающей болью.

Бьёрн даже не стал ждать, пока я встану на обе ноги. Раздался очередной свист. И толстая палка прилетела мне прямо по правому плечу. Колено чуть не подогнулось, но я устоял, стиснув челюсти.

Резкое движение вперед. Кончик моего «клинка» описывает короткую дугу, метя ему в живот, но тут же прилетает встречный тычок мне в грудь.

Меня снова швырнуло на спину, как тряпичную куклу, вновь выбив весь воздух из легких. К счастью мои пальцы впились в деревяшку, не позволяя той выскользнуть в снег. Я зашипел, выдохнул и выставил блок, готовясь принять новый удар. Но не успел.

Кузнец чуть мотнул кистью и его удар мгновенно изменил направление, мощно приложив меня по бедру.

– Медленно. – буркнул он с издевкой, затягиваясь трубкой прямо на замахе. – Резче, резче! Двигайся!

Никаких объяснений. Никаких советов, куда ставить ноги и как дышать. Старый хряк просто метелил меня, как кусок крицы на наковальне, выбивая все включая дурь.

«Мне нравятся его методы», – неожиданно вернулся голос, назвавший себя Бао, отчего я пропустил ещё один крепкий удар в грудину.

Я встал. Каждый раз вставал, упрямо глядя исподлобья. Зубы свело от бешенства. Внутри все клокотало, и в этот момент наглотанный за день у горна жар сам, без всяких команд, толкнулся из живота в ушибленные места.

Следующий удар палки я встретил предплечьями, намертво сцепив челюсти. Дерево врезалось в мясо с глухим стуком, словно по мешку с песком. Руки обожгло болью, но кости выдержали, а меня лишь отшатнуло на полшага.

– О. – Бьёрн удивленно хмыкнул в бороду, опустив палку на снег. – Доходит. Значит, не совсем тупой. Продолжаем…

***

Следующие две декады слились в один бесконечный, зацикленный день.

Утро начиналось с пинка сапога, пятнадцати минут у горна и тяжелых корзин с углём. Теперь я насыпал немногим больше половины и таскал их почти без остановок. Руки уже давно покрыли толстые мазоли.

Попутно не забывал дышать жаром в такт мехам, отчего вены на предплечьях начали темнеть и выпирать, хотя это было плохо видно под многочисленными синяками.

Обед. Не всегда вкусный, но всегда сытный. Ещё корзины угля, пока солнце не скроется за верхушками деревьев. Немного работы в кузне на подхвате в режиме «принеси-подай». Ковать меня не учили, но оно и понятно. Зачем оно мясу для Жатвы?

Вечером – тупое, безжалостное избиение на мёрзлом пятачке за кузней. И эти побои приносили свои плоды. Боли я начал бояться намного меньше, она стала привычным фоном.

Скорость реакции выросла: научился считывать следующий удар, наблюдая за глазами Бьёрна. Немного, но и этого иногда хватало. Правда, каждый раз, когда я удачно избегал атаки, следующие тычки были быстрее, жестче и коварнее.

Бьёрн лупил меня каждый божий день, до тех пор, пока я физически не мог поднять руки. И отвешивал ещё пару десятков ударов после, что бы убедиться что я не сачкую. Ломать – не ломал, чувствуя грань, но живого места на мне не оставалось. Зато к концу второй декады я уже не улетал в сугроб с первого удара, лишь со второго.

Дед в голове больше не орал, видимо, устав тратить энергию на пустые угрозы. Лишь изредка, когда кузнец прикладывал меня особенно смачно, из темноты сознания доносилось довольное, почти животное урчание. Старик, походу кайфовал от чужих увечий и мазохистского превозмогания.

Единственное что отличало один день от другого – солнце. С каждым днём оно вставало всё раньше, а садилось всё позже, предвещая скорое приближение той самой Жатвы.

За частокол меня по-прежнему не выпускали, но засов на воротах уже не казался непреодолимым. Я молчал, ел все, что давали, исправно качал меха, не выдавая недовольства. Кузнец начал доверять мне мелкие задачи и оставлять меня одного во дворе, а Бран по вечерам делился байками про окрестные пустоши и нечисть.

Я втирался в доверие, терпел побои и ждал своего часа. В тайнике под сеном уже лежал запас сухих ячменных корок, завернутый в промасленную тряпицу. И самое главное – мой собственный нож.

Нож я нашёл среди отбракованного лома, заваленного в дальнем углу кузни. Не знаю, чем именно он не угодил кузнецу, но явных изъянов на клинке не было, и я по ночам, усердно правил его о шершавый камень.

Мне нужен был лишь один подходящий момент. Но он так и не наступал. Кузнец обхаживал меня каждый вечер так, что иной раз до своей норы в сене мне приходилось буквально ползти. В таком состоянии сбежать нереально.

В один из дней всё изменилось.

Бьёрн сегодня особенно лютовал, глаза его горели недобрым, почти безумным блеском. Лупил так, будто хотел посмотреть, когда именно у меня треснет.

А может, ему попросту надоело меня кормить. Земля за кузней была устлана щепками от сломанных палок, а снег вокруг окрасился в грязно-бурый цвет от моей крови и местами успел подтаять настолько, что проглянула мерзлая земля.

– Слабо! – взревел кузнец, делая замах справа.

Я дернулся влево и тут же поймал жесткий тычок под дых. Пожалуй самый любимый удар Бьёрна. Воздух выбило. Следом кулак в челюсть, отбросивший мою голову назад. А там и палка под колено, выбивающая опору. Нога подогнулась, я рухнул, упершись ладонями в мерзлую кашу из снега и грязи.

В глазах потемнело. Все тело от макушки до пяток пульсировало одним сплошным, ноющим синяком. Внутри все кипело от бешенства и бессилия, а этот бородатый хряк уже заносил свою дубину для завершающего удара сверху, метя прямо по хребту.

Удар вышел по-настоящему сильным. Я ткнулся лицом прямо в холодную жижу, закусив губу до крови.

«ВСТАВАЙ, ЧЕРВЬ!» – вдруг прорычало в голове так близко, что зубы свело судорогой.

– Сдулся уже? – весело пробасил кузнец. – Ну, так ты точно Жатву не переживёшь.

Сдулся?! Ну уж нет. Я встану. Назло тебе и этому безумному старику в моей голове – я сейчас встану.

Перед глазами всплыло, каким именно взглядом на меня смотрел Бьёрн в прошлый раз, когда я не смог сам подняться. Таким смотрят на мерзкого слизняка перед тем, как раздавить сапогом. В груди вспыхнул огонёк злости. Послышались удаляющиеся шаги – он посчитал, что тренировка окончена.

Всё тело ломило. Часть меня умоляла не подниматься. Умоляла доползти до своей жалкой берлоги и хоть как-то зализать раны.

Черта с два. Не сегодня.

Кряхтя как старый дед, я сначала поднял один локоть. Затем второй. Упёрся, собирая по крупицам остатки воли. Послышался отчетливый хруст суставов. Руки дрожали.

В этот миг весь Дикий Огонь, накопленный за две декады каторжного труда, вся копоть и жар, что осели в моём теле, сорвались с места. Они потекли прямо в грудь, сворачиваясь в тугой клубок. И тут стало ясно – там вспыхнула не одна лишь злость.

Хруст.

В груди что-то сломалось. А уже оттуда растеклась по телу густая волна жара. Вены на предплечьях вздулись черными жгутами, пульсирующими в такт ритму сердца, кожа натянулась. Раздался треск, столь похожий на треск костра. Трещало всё – и мышцы, и кости.

– Р-а-а-а! – взревел я, с силой отталкиваясь от земли.

Лёд буквально плавился под моими пальцами.

Одно мгновение и уже дёрнулся в сторону кузница. Грязь слегка закрывала обзор, но на это плевать.

Бьёрн развернулся вполоборота на звук. Ухмыльнулся, и с душой ударил наотмашь.

Но вместо привычного глухого звука раздался сухой, звонкий треск. Березовая дубина в руках кузнеца разлетелась в щепки, встретившись с моим блоком.

Меня даже не качнуло. Ноги буквально вросли в землю, не дав сдвинуться ни на палец.

Руки обожгло, но кости выдержали. Боль была, но далёкая, словно и не моя вовсе. А в глубине груди теперь ровно горел маленький, едва заметный огонёк, согревающий тело. Моя собственная, первая искра. Маленький шаг к силе.

Бьёрн замер с обломком палки в руке, глядя на щепки под своими сапогами, а потом медленно перевел взгляд на мои руки, от которых в морозный воздух поднимался тонкий парок.

Несколько секунд стояла тишина. Слышно было только, как в кузне за стеной потрескивают остывающие угли, да завывание ветра в дали.

– Ишь ты. – медленно протянул кузнец и выплюнул остывшую трубку. В его глазах не было удивления, только скупое удовлетворение. – Я уж думал, совсем в тебе таланта нет. Одно лишь ослиное упрямство.

Он отмер и небрежно отбросил обломок дубины в угол забора.

– Завтра, – бросил Бьёрн, вытирая бороду рукавом. – Меха с утра разгонишь как обычно, а затем возьмете с Браном волокуши и пойдете к Черному распадку. Наберёте сушняка и смолы. Без полной упряжи домой не пущу. Понял?

– Понял. – выдохнул я, медленно опуская руки.

Голос прозвучал хрипло, и я тут же зашелся сухим кашлем. Вместе с воздухом из легких вырвалось целое облако черного пепла – словно вытряхнули мешок из-под угля. Из носа закапала горячая, тёмная от копоти юшка, пахнущая гарью. Но в теле впервые за всё время не было леденящей пустоты. Искра грела кровь изнутри.

И эта горячая кровь всё сильнее напирала на вечный, сковывающий мысли холод, засевший в голове.

– Бран! – внезапно взревел кузнец на весь двор, заставив меня вздрогнуть. – Баню топи! Паршивец искру зажёг!

Я стоял на ногах, наслаждаясь новым чувством контроля над своим телом. Колени больше не дрожали, спина распрямилась сама собой. В тайнике под сеном лежали мой наточенный нож и сухари, а завтра нас ждал выход за ворота, в лес.

Причем теперь, с этим огнем в груди, шансы добежать до тракта и не околеть в первом же сугробе выросли в десятки раз, и я был готов поймать свою удачу за хвост.

Баня оказалась странным местом, больше похожим на коптильню для мяса. Когда меня в первый раз после побоев приволокли сюда, волоча за шкирку по снегу, я даже не сразу признал в этом месте купальню.

Небольшое помещение, сложенное из грубо отесанных бревен, щели между которыми были плотно законопачены сухим мхом. Все стены черные от жирной копоти, по цвету ничем не отличающиеся от угля. Запах здесь стоял специфический: пережженной древесина и терпкие травы.

В центре высилась печь – обычная груда тяжелых булыжников, сложенных горкой. Под ними несколько часов жгли дрова, раскаляя камень, а затем угли выгребали начисто, чтобы в бане в принципе можно было дышать.

Внутри стоял такой плотный, удушливый жар, что при первом же шаге у меня перехватило горло, а глаза мгновенно заслезились.

– Затаскивай лавку и ложись. – скомандовал кузнец.

Я втащил широкую деревянную скамью, которую выносили наружу на время растопки, поставил на утоптанный земляной пол и кое-как взгромоздился сверху.

Бьёрн тут же зачерпнул ковш ледяной воды и с плеском швырнул на раскаленные камни.

Булыжники свирепо зашипели. Белая волна обжигающего пара ударила в потолок и накрыла меня с головой. Кожу обожгло, но где-то глубоко в груди свежерожденная искра отозвалась довольным теплом. Мышцы расслабились, а острая боль от синяков начала растворяться в этом густом мареве.

И тут мне по спине с размаху прилетел веник – тугой пучок распаренных березовых веток с листьями.

– Расслабься, пацан! – хохотнул Бран, с удовольствием охаживая меня по плечам и ребрам. – Тут не ристалище, тут баня! Прогрей жилы, чтоб огонь до костей дошел!

– А какая разница. – процедил я сквозь зубы под очередным хлестким ударом. – Меня и там, и тут колотят.

– Твоя правда! – захохотал он еще громче, поддавая жару.

В этом месте я был уже трижды и не мог не оценить его пользы. Поначалу процесс мне не слишком нравился: от свирепого пара свежие синяки горели только злее, зато старые ушибы сходили куда быстрее.

Истязание продлилось не долго. Та же участь досталась Брану и кузнец сына не щадил. А затем пришла очередь самого кузнеца, притом колотили мы его вениками совместно. Хотел бы я сказать, что это был шанс отыграться и выплеснуть все накопившиеся обиды, но нашему мучителю эти потуги приносили сплошное удовольствие.

Он еще и считал абсолютно необходимым комментировать наши усилия:
– Совсем слабаки. Ну-ка, больше души вкладывайте!

К утру я впервые за всё время проснулся не в полумёртвом состоянии.

Тело было легким, сухим и по-настоящему теплым. Мороз в голове забился куда-то в самый дальний угол и сидел там тихо, не напоминая о себе. А вот пробуждающий утренний пинок был вполне знакомым, да и присказка тоже.

Перед выходом кузнец молча швырнул мне старый, но добротный овчинный полушубок, стянутый на поясе пеньковой веревкой, и топор с широким кованым лезвием.

Я натянул его прямо поверх моего привычного серого одеяния. И внезапно поймал себя на мысли, что наконец вспомнил, как эта одежда зовётся. Это ханьфу, и за две декады каторги оно совсем поизносилось. Благо тайник в подкладке всё так же не подводил.

– И чё ты застыл, сопляк? – спросил кузнец.

– Нет. Ничего. – ответил я.

Бьёрн лишь хмыкнул. Но в его глазах проскользнуло что-то странное. Впрочем, через мгновение оно пропало.

– Черный распадок за дальним холмом. – напутствовал Бьёрн, стоя на крыльце и выпуская изо рта клубы горького дыма. – Берите смоляные плахи и сухой валежник. До заката не вернетесь – в деревню вас уже не пустят. Ночью в лесу вы никому не нужны, кроме голодных тварей.

Бран уже впрягся в широкие деревянные сани-волокуши. Весьма своеобразная конструкция для перевозки грузов по снегу. Колёс не было вовсе, хотя чутье подсказывало, что у любой нормальной повозки они обязаны быть.

Вместо них снизу крепились полозья – гладко зачищенные жерди, которые неплохо скользили по снегу. Вторые такие же достались мне.

Мы вышли со двора кузни. До ближайших ворот оказалось шагов двадцать, так что рассмотреть деревенский быт мне не удалось. Ворота деревенского частокола со скрипом приоткрылись – ровно настолько, чтобы пролезли сани. Дозорный на вышке, укутанный в три тулупа мужик с кривой рогатиной, даже головы не повернул, лишь сплюнул желтую слюну в сугроб.

За частоколом дорога кончилась.

Была лишь одна разъезженная санная колея, которая уже через сотню шагов растворялась в сплошном ровном снеге. Снег здесь лежал плотным, промерзшим настом, под которым угадывалась глубина взрослому человеку по грудь.

И тишина. Тяжелая неприятная тишина, которую нарушал только сухой скрип полозьев наших саней. Даже птиц не было слышно. И реки тоже не слышно. Хотя река точно была, но протекала с другой стороны деревни.

Однажды я вернусь в эти места. Проверю исток реки, где гнездятся ползуны.

Я натянул пеньковую лямку через плечо. Волокуши позади глухо шуршали по насту, но благодаря недавно проснувшейся искре в груди кровь бежала быстрее, и мороз не успевал поселиться в пальцах.

Бран шел первым. Широкий топор с длинной рукоятью он держал в руке, используя как посох. До кромки черного, словно обугленного ельника оставалось шагов триста.

Я шел сзади, невольно прикидывая расстояние и вес саней. Если бросить волокуши прямо сейчас и рвануть к оврагу налегке – у меня будет фора. Бран с грузом меня не догонит, а пока деревня спохватится...

– Даже не думай. – вдруг спокойно бросил Бран, не оборачиваясь.

Пальцы под полушубком сами легли на рукоять спрятанного ножа.
– О чем ты?

Бран остановился, воткнул топор в наст и развернулся ко мне. Лицо у него было серьезным, без привычной насмешки.

– О лесе. – он кивнул в сторону темных деревьев. – Ты весь месяц молчишь и терпишь батины побои. Любой на твоем месте сейчас только и думает, как бы дать деру по первому же сугробу, раз уж ворота открыли. Я бы и сам прикидывал.

– И что с того? – я не стал оправдываться. Глупо отрицать очевидное.

– А то, что до тракта ты не дойдешь. – Бран вытер нос рукавицей. – Думаешь, батя тебя просто так сегодня за ворота выставил? Он знает, о чем ты думаешь. Хочет, чтобы ты сам посмотрел, что ждёт тебя вне теплого сарая.

Он указал топором на черные верхушки сосен впереди:

– За холмом начинается Мертвый Холод. Это не то же самое, что обычный мороз, Рен. Там… – Бран на секунду потупил взгляд, словно вспоминал что-то своё. – По-настоящему холодно. В это время года твоя искра не продержится дольше пары часов. А ещё там Мерзляки, Ползуны и прочие твари, ну я уже рассказывал.

Бран помолчал, разглядывая снежную пустошь, и неожиданно добавил с глухой, застарелой злостью:

– И мне стыдно перед тобой, Рен. Батя прячет меня за твоей спиной... А я бы сам в этот «Зуб Гормаха» пошел.

Я нахмурился, оценивая его слова:

– Тебе в деревне не сидится?

– А здесь чем лучше? – Бран криво усмехнулся. – Жить в Суплевце до смерти... Ну то есть лет до двадцати в среднем. Да половина мальчишек, с кем я в детстве играл, уже отправились на встречу с предками. Сидеть и ждать, пока твари в очередной раз в деревню не пролезут? А в Бастионе хотя бы Огню учат.

Бран продолжил путь. Я шёл за ним, внимательно слушая.

– Нет, мне, конечно, сыкотно до усрачки, там половина рекрутов на первой же декаде дохнет. Но и тут тоже! А там выжившие получают настоящий Огонь. И вот это уже шанс на достойную жизнь. Я хочу учиться.

– А батя, значит, тебя не учит?

– Нет. Ну, по крайней мере, не всему. Вот сколько, по-твоему, у меня искр?

– Эм. Десять?

– Ха-ха, очень смешно. Пять. А я впахиваю в кузне с утра до ночи! Есть какие-то секреты развития, но батя ими не делится. У него аж целый Очаг заложен.

– Очаг?

Бран внезапно остановился, уставившись в небо.

– Да, только между нами. Я как-то пьяного батю подслушал. Обещаешь молчать?

Я кивнул так, чтобы он точно это заметил.

– Ну да, ты немногословный. В общем, дальше, после искр, когда их будет много, нужно вокруг выкладывать Очаг. Как камни вокруг огня, понял?

– Не понял. Где брать камни?

– А вот пёс его знает. Про камни слышал, их нужно двенадцать. А вот где их взять…

Шорох.

Мы тут же заткнулись, вслушиваясь. Присели в снег, стараясь не скрипеть настом.

Топоры сами легли в ладони. Сердцебиение участилось. С некоторой завистью я скосил глаза, на здоровенный колун в руках сына кузнеца – с таким держать дистанцию намного проще. У меня же обычный бытовой топорик – с ним придётся проявить ловкость.

Шур-р.

Звук повторился. Доносился он из-за старой ели, рухнувшей поперек тропы и образовавшей завал.

Бран потянул носом морозный воздух тремя короткими рывками.
– Не пахнет. – одними губами выдохнул он. – Зверем не несет. Значит, либо мертвое, либо хуже.

Мы медленно, шаг за шагом двинулись вперед, сбросив лямки саней. Подошли вплотную. Бран обогнул завал влево, я зашел чуть правее, готовый в любой момент отскочить за ствол сосны.

Выглянули из-за корней.

Никакой твари там не было. У ствола поваленного дерева в десятке шагов от меня, наполовину занесенный снегом, сидел человек.

Ну, по крайней мере, когда-то это было человеком.

На вид – самый обычный мужик в разорванном тулупе. Я сделал осторожный шаг, чтобы разглядеть лицо. Синющее, почти чёрное. Глаза открыты, но они абсолютно белые и мутные, словно покрытые ледяной коркой. Овчина на груди разорвана, и прямо из ребер наружу торчали острые пики льда толщиной в ладонь. И лед этот был не прозрачным, а мутно-черным.

Я сделал еще шаг, ступая осторожно, стараясь не издавать звуков. И в этот миг воздух вокруг словно загустел.

Это был не обычный мороз. От трупа и самого оврага тянуло мертвецким холодом. Он без труда проходил сквозь полушубок, стремясь дорваться до моего тепла. В груди испуганно дернулась моя новорожденная искра – сжалась в точку, захлебываясь в этой могильной сырости.

Всего один шаг к телу – и мое тепло начало вытекать наружу, словно из пробитого ведра.

Я поднял глаза на Брана. Тот, поймав мой взгляд, предостерегающе махнул рукой.

Хруст.

Труп дернулся.

Звук был такой, словно переломили смерзшуюся ветку. Голова мертвеца с противным щелканьем шейных позвонков повернулась в сторону Брана. Мутные глазки уставились в его сторону, хоть он и успел спрятаться за стволом. Походу, пять искр кузнецова сына фонили теплом куда сильнее, чем мой жалкий огонек.

Тварь заскребла скрюченными пальцами по мерзлой коре, медленно поднимаясь на ноги.

Бран замер, побелев как полотно, и начал медленно заносить топор для удара. Сомнений в его силе не было, но это будет шумно. Кто знает, сколько таких красавцев спит под снегом.

Я не стал ждать, пока мертвяк сделает шаг.

Пальцами быстро отломал плотный кусок наста у самых ног. Отвёл руку назад и швырнул его в ельник – в противоположную от Брана сторону. Посмотрим, чему тварь доверяет больше – слуху или странной чуйке на тепло.

Ледяной ком с шумом врезался в сухие ветки в десяти шагах позади твари.

Мертвец замер. Черные ледяные шипы звякнули друг о друга. Тварь резко, с пугающей скоростью развернулась на звук и слепо ринулась в куст, пробивая себе дорогу сквозь мерзлые сучья. И это несмотря на вывернутую ногу.

Я посмотрел на Брана, тот молча кивнул. И, выждав ещё пару десятков вдохов, мы метнулись обратно к нашим саням.

Лишь отойдя на добрых три сотни шагов, Бран заговорил:
– Это, видимо, был беглец прошлогодний. – сбивчивое дыхание мешало парню говорить. – Не повезло, напоролся на раскол, где Мертвый Холод выходит.

– Мертвый Холод? – спросил я, присев на край саней. Мы были у самой кромки леса, и стоило перевести дух, прежде чем углубляться дальше.

– Его еще по старинке Мертвый Инь зовут, – Бран постучал ногой по снегу. – Под землёй энергия течёт. Где-то Дикий Огонь, но в наших краях чаще Мертвый Холод. Местами он выходит наружу через трещины. Глазами такие места не видно, но засидишься рядом – и станешь как этот мужик.

– И это основная причина, чтобы я не сбегал?

– Зришь в корень. Сбежать конечно можешь, но не с одной искрой, если не хочешь по лесам бродить, пока сердобольного охотника не встретишь.

– Сердобольные охотники в этих краях таких бродяг сразу топором по темени лечат. – хмыкнул я, поднимаясь с волокуш. – Чтобы не мучились.

– И шкуру снимают. – добавил Бран на полном серьезе. – У мертвяков кожа особая. На ботинки не пойдёт, но вот на ремни очень даже. Пошли уже. Дотемна надо обе упряжки набить, иначе батя с нас шкуру спустит.

Мы съехали на задницах по мерзлой глине прямо на дно распадка.

Снега тут почти не было. Сквозняком выдуло. Земля черная, твердая, как булыжник. Под сапогами хрустела какая-то окаменевшая хвоя. Деревья кругом росли кривые, винтом закрученные. Кора серая, похожа на кровельное железо.

Бран подошел к поваленной сосне и от души приложил по стволу обухом.

Дзынь.

Звук вышел чистый, словно по наковальне врезал.

– Железняк. – Бран потер рукавицей скол. – С нее уголь в кузню берем. Бастионный, понятно, пожарче будет, но и этот сойдет. Она из земной жилы жар тянет и копит годами.
– И почему это железняк? – спросил я. – Железо прямо внутри?
– Ага. Прогорит – на дне горна мелкая стружка остается. Дерево плотное, топор посадишь на раз, если махать как попало.

Он примерился и загнал лезвие в продольную трещину. Вывернул щепу. Пахнуло смолой и теплом.

– Гляди. Если пахнет тухлятиной или серой – это Мертвый Инь, бросай к черту. Угоришь в избе. Нам чистая нужна, желтая, вот как эта.

Я подошел к сухостою. Плюнул на ладони, замахнулся и всадил лезвие в темную жилу.

Дзынь.

Отдача пошла в локти так, что зубы лязгнули. Топор просто отскочил. На коре осталась только мелкая белая царапина. Будто по наковальне ударил.

– Куда со всей дури-то? – хмыкнул Бран. – Корпусом дави. И огонь в плечи толкай.

Я выдохнул. Нащупал горячий узелок под ребрами, протолкнул тепло вверх. Получалось очень легко, что неудивительно. У меня целых две декады было, чтобы освоиться. Иначе Бьёрн забил бы меня до смерти.

Удар.

В этот раз он вышел куда сильнее. Кора хрустнула и пропустила лезвие на два пальца. Я нажал на топорище, и от ствола со звоном отвалилась смоляная плаха.

– Во. – кивнул Бран. – Такие батя в горн кидает, когда крицу плавит. А смолу в мешок на поясе собирай. Можешь пожевать, сил придаст, но сильно не переусердствуй. – Бран тут же демонстративно отколупал кусочек смолы и закинул себе в рот.

Я не стал от него отставать и тоже закинул кусочек в рот. Очень жесткая, но вкус приятный. Хвойный, и никакого привкуса гари, несмотря на запах. Чуть пожевал, и приятное тепло разлилось по языку. По ощущениям – словно у горна вдохнул, но не так концентрированно.

Я сразу решил набрать этой живицы и себе про запас.

Дальше пошла тупая работа.

Удар. Выворачиваю щепу. Отломившийся кусок – в сани.

Руки быстро забились, под тулупом спина взмокла, а на морозе перехватывало дыхание. Смола липла к рукавицам, щепа мерзлая кололась. Причем через полчаса уже стало понятно: если на корнях синева – гнилое от холода дерево, топор только вязнет. Если скол желтый и смолой пахнет – колется со звоном.

Я бросил очередную охапку на волокуши, разогнулся. Взгляд зацепился за край оврага. Там чернел лес. Деревья держали темноту между стволами даже днём.

В голове наконец всё встало на свои места.

Куда бы я побежал?

У меня не было с собой ни топора, чтобы добыть это проклятое мерзлое дерево для костра, ни понимания, где под снегом скрываются смертельные трещины с Мертвым Инем.

Обычный хворост в этом лесу не давал достаточно тепла. Даже если бы я и не околел, съел все свои немногочисленные запасы – не факт, что добрался бы хоть куда-то. Этот мир оказался огромным.

И он был жесток, жил по своим диким законам. Здесь даже дерево не было просто деревом – оно требовало искры Огня в жилах, чтобы его срубить, и давало жар только тем, кто умел этот Огонь удержать.

«Зуб Гормаха» теперь не казался мне просто бойней. Да, там дохнет половина рекрутов. Но там учат обращаться с настоящим Огнем, дают знания и открывают тот самый Очаг, о котором заикался Бран. Может, там и книги водятся. Узнаю больше о мире.

Чтобы выжить в этой мерзлоте и когда-нибудь вспомнить, кто я такой, мне нужна сила. А силу на Севере дают только в одном месте – в имперском Бастионе.

– Рен, хорош ворон считать! – окликнул меня Бран, затягивая веревку на своих доверху нагруженных санях. – Твоя упряжка почти полная. Накидывай еще три плахи сверху, вяжи узлы – и трогаем. Небо темнеет, а оставаться на дне распадка после заката даже с топорами… гиблое дело.

Я закинул последнюю смоляную плаху на волокуши. Теперь у меня в подкладке был ещё и свой собственный запас весьма полезной смолы.