До деревни добрались уже в закатных лучах. В этот раз на воротах стоял здоровенный мужик в меховой шкуре. Он не поленился спуститься с вышки и рассмотреть содержимое наших саней. Вопросов не задавал никаких.

Разгружались уже во мраке. Смоляные плахи складировали прямо в поленницу около моего сарая. Руки после целого дня с топором одеревенели, пальцы плохо разгибались и то и дело склеивались от смолы.

Бьёрн вышел на крыльцо, когда мы уже заканчивали. В зубах привычно дымила трубка.

– Ну че, сопляк? – в его голосе слышалась усмешка. – Набегался? Тракт нашел?

Я вытер мокрый от пота лоб тыльной стороной запястья.
– Нашел только мерзляка с черными сосульками из пуза. – ответил я прямо, не отводя глаз. – В тайге с одной искрой делать нечего.

– Значит, не все мозги тебе выбил. – Бьёрн выпустил струю вонючего дыма в морозное небо и коротко хмыкнул в бороду. – Я уж боялся, придётся тебя до самой Жатвы поколачивать.

Он повернулся к сыну:
– Сани в сарай задвиньте. И топоры на лавку положите, я лезвия гляну.

Бран молча кивнул, подхватывая лямки саней, а кузнец снова перевел взгляд на меня.

– На, держи. – Бьёрн снял с гвоздя у двери два пустых мешка из грубой мешковины и швырнул мне в грудь. – Пойдете с Браном к старосте на амбарный двор. Он мешок ячменя задолжал и два шмата сала за твою кормежку. Заберете свое и сразу назад.

Я машинально сжал мешки в руках.

Что же. Теперь ворота кузнечного двора не были заперты для меня наглухо.

Старый хряк больше не боялся, что я дам деру. Теперь он был уверен, что по своей воле я никуда не денусь, пока не придут имперцы. И самое паршивое – он был абсолютно прав.

– Ну, потопали, Рен. – Бран уже вышел со двора, закинув за плечо второй мешок. – Амбар на том конце деревни. Если шевелить булками, успеем до того момента, как батёк приговорит всю похлёбку.

Я шагнул за ним следом, впервые оказавшись на деревенской улице без надзора кузнеца. Пахло сушеным навозом из хлевов, печным дымом и собачьей шерстью.

Суплевец, должен признать, производил хорошее впечатление. Избы здесь стояли крепкие, приземистые, со срубом из толстых брёвен в обхват. Окна узкие, как бойницы, закрытые толстыми дощатыми ставнями на кованых крюках. Вдоль улицы тянулись сплошные глухие заборы дворов из заостренных бревен.

Как рассказывал мне Бран, ползуны и прочая нечисть проверяли деревню на прочность с завидной регулярностью. В каждом таком дворе стояло по нескольку изб впритык друг к другу: так и теплее, и проще защищаться сообща.

У колодца стояло двое мужиков с топорами за поясом. Завидев нас с Браном, они замолчали, провожая меня недобрыми взглядами. Все в Суплевце знали, кто я такой и зачем кузнец держит меня у себя.

– Не косись на них. – вполголоса бросил Бран, прибавляя шагу по разъезженному насту. – Местные чужаков не любят. Говорят, из-за них дурной глаз на деревню падает. А тебя ещё и к Жатве готовят…
– Плевать мне на их глаз. – буркнул я, не отрывая взгляда.

Мы остановились у крепких ворот двора старосты. Створку нам открыл один из средних сынков. Широкомордый парень на голову выше меня, с кривой ухмылкой, в незастегнутом тулупе. Он тут же окатил нас неодобрительным взглядом и прислонился боком к косяку:

– Батьки дома нет. – буркнул он. – Чё приперлись?

Как сами его слова, так и общий тон вызвали у меня сомнения. И не только у меня, если судить по нахмуренному лицу Брана.

– Дома он или в хлеву спит – нам плевать. – Бран даже шагу не сбавил, подойдя к нему вплотную. – Мы за обещанным. Мешок ячменя и два шмата сала. Батя велел забрать.

Торд скривился, словно разгрыз кислую клюкву, но спорить сходу не стал. Развернулся и впустил нас во двор.

Двор старосты оказался весьма внушительным. Заметно больше, чем кузнечный. Тут располагался массивный амбар общего пользования, куда деревенские отдавали излишки на особо голодные годы.

Тут же стояли сразу четыре добротные избы, где жил весь клан старосты. А чуть поодаль и вовсе обнаружился небольшой скотный двор. Пахло жирным мясным варевом из одной из изб и овцами.

Мы подошли к амбару следом за детиной. Тот открыл здоровенный висячий замок ключом, что таскал на шее, и растворился во мраке, прихватив наши мешки. Я уже хотел сделать шаг следом, но Бран остановил меня, покачав головой.

Пока Торд отвешивал нам обещанное, из ближайшей избы вывалилось ещё двое братьев. Не таких здоровых, как первый, но тоже весьма упитанных. Видимо, лукавил староста, говоря, что у него семь ртов и жрать нечего. Лица братьев были очень похожи, и заячья губа – одна на двоих.

Бран ткнул меня плечом и указал на вышедших:

– Двое из ларца – Кьёг и Кьён, а тот, что встретил нас, – Торд. – парень сплюнул под ноги, не сводя глаз с братьев. – Если кто из выбранных помрёт, они тоже на Жатву пойдут. Если так случится, спиной к ним лучше не поворачивайся. У них вся семейка – утырки.

Близнецы не стали скромничать.

Переглянулись, заржали в один голос и не спеша, вразвалочку потопали к нам через весь двор. Руки в карманах тулупов, шапки набекрень – типичные деревенские задиры, уверенные, что на своем дворе им закон не писан.

– Гляди, Кьён, – оскалился тот, что шел слева, обнажая щербатые зубы. – А заморыш-то еще шевелится. Батя говорил, он в сарае за пару дней околеет, а этот ничего, кашу кузнечную переводит.

– Дышит, пока наше сало жрет. – поддакнул второй, подходя вплотную ко мне. – Ты глянь, как его Бьёрн отделал. Морда синяя, халат рваный... Настоящая свинья на убой. Тебя перед Жатвой хоть помоют, а, утопленник? Воняет как от скотины.

Я молчал, не сводя с них глаз. Кулаки сжались сами собой. Что ж, лица я их запомнил.

Бран шагнул вперед:
– Рты захлопнули, выродки. Пока я вам заячьи губы до самых ушей не разорвал.

Близнецы только громче гоготнули, ни капли не испугавшись.

– Ой, глядите, кузнечный щенок залаял! – Кьёг сплюнул прямо на носок сапога Брана. – Без батиного молота ты здесь кто вообще? Думаешь, самый умный? Батя тебя от Бастиона отмазал, за чужую спину спрятал, как девку за печь, а ты еще и пасть разеваешь на нашем дворе?

Кулаки Брана побелели от напряжения. Плечи у него затряслись от бешенства, но в драку он первым не лез. По крайней мере, не на чужой территории.

– Наше зерно жрете, наше сало тащите. – продолжал зубоскалить Кьён, делая шаг ко мне и протягивая руку, чтобы ткнуть пальцем в грудь. – Тебя, пришлый, надо было прямо в реке багром утопить, чтоб не объедал нормальных люд…

Дверь амбара с глухим грохотом распахнулась.

На пороге показался Торд, лениво волоча два тощих мешка. Один, судя по форме, был с зерном, но заполнен едва ли на треть. А во втором проглядывался круг сала. Правда, всего один, и тот, судя по всему, не полный.

– На, забирайте. – Торд нагло ухмыльнулся, вытерев нос рукавом. – Вам и этого за глаза хватит. Берите и валите со двора, пока целы.

– Ты кого наебать вздумал? – голос Брана стал опасно низким. – Батя со старостой договаривался на полный мешок зерна и два шмата сала.

– А больше нету! – осклабился Торд, повышая голос. – Самим жрать нечего, еще всяких речных заморышей кормить!
– Да, валите нахрен! – тут же поддержал его один из близнецов. – Наш двор, наша жратва! Забыли, кто в Суплевце хозяин?!
– Надо бы преподать им урок. – вякнул уже второй. – Кузнечный щенок берега попутал.

Они быстро взяли нас в полукруг.

Внутри, под ребрами, жарко распалялась искра. Я скосил глаза на внешние ворота за спиной близнецов – они были приоткрыты, но до них оставалось шагов пятнадцать. Не приложив ушлёпков, мы не уйдём.

Посмотрел на сына кузнеца. У него чуть дёрнулся глаз, и он тут же сбросил пустые мешки на землю. Посмотрел на меня, мотнул головой в сторону ворот и коротко кивнул.

Кьёг ухмыльнулся и тут же дернулся ко мне, выбрасывая вперёд кулак. По сравнению с Бьёрном – бьёт как девчонка. Я чуть качнулся в сторону, собираясь пропустить удар мимо.

«НЕ СМЕЙ КРУТИТЬ ЗАДОМ, ЩЕНОК!» – внезапно взревел дед в затылке так, что зубы клацнули. – «ПРИМИ НА МЯСО! СЛОМАЙ ЕГО КУЛАК О СВОЮ СКУЛУ!»

Ага, щас. Разбежался. Делать мне больше нечего – своей челюстью чужие кулаки ловить.

Я ушел с линии атаки и с короткого замаха всадил кулак ублюдку прямо в челюсть. Кьёг такой прыти не ожидал – ноги у него на льду поехали, голова мотнулась. Но второй брат не зевал. Кьён влетел сбоку, и его тяжелый кулак прилетел мне прямо в висок.

В глазах полыхнуло белым, в ухе мерзко зазвенело.

«ВОТ ТАК!» – довольно взвыл дед в черепе. – «НА ЛОБ НАДО БЫЛО ПРИНИМАТЬ!»

От удара меня качнуло назад. Я уперся спиной в спину Брана – тот тоже успел поймать смачную плюху в скулу от верзилы Торда.

– Живой? – хрипнул Бран, тяжело дыша мне в затылок.
– Живой. Держи здоровяка.

Искра в груди бешено запульсировала, разгоняя муть в глазах и заливая висок тупым жаром.

Кьён снова бросился на меня, пытаясь схватить за воротник. Я не стал пятиться. Перехватил его обеими руками за рукава и с размаху всадил колено ему между ног.

Кьён взвизгнул, сгибаясь пополам. Я добавил локтем сверху. Парень ткнулся лицом прямо в мерзлый навоз.

В этот момент очухавшийся Кьёг навалился на меня сзади. Мы оба покатились по льду. В бок прилетел жесткий тычок сапогом – ребра отозвались острой вспышкой боли, дыхание перехватило.

Я извернулся, нащупал его лицо в темноте и от души надавил большим пальцем на глаз. Кьёг взвыл, хватка ослабла. И тут же ему прилетел пинок в голову от Брана, но сам молотобоец схлопотал в челюсть от здоровяка.

Добавив Кьёгу лишнюю оплеуху, я наконец поднялся. Кьён в трех шагах как раз пытался встать на четвереньки, но его собственный старший брат в горячке наступил ему сапогом на руку.

Искра в груди дернулась. Я сорвался с места. Тепло плеснуло по жилам, и мой кулак смачно влетел в рыло Торда.

Раздался хруст зубов. Верзила отшатнулся, зажимая рот руками, и тут же схлопотал пинок от Брана. Не теряя секунды, Бран схватил его за шкирку и с размаху впечатал затылком в бревенчатый угол амбара.

Я на ходу прописал близнецам по паре пинков, чтобы наверняка отбить у них желание подниматься. Перевёл глаза на заканчивавшего Брана.

Сын кузнеца сам был весь в крови – бровь рассечена, из носа текло ручьем, но он держал старшего брата за ворот и методично, без злобы, вбивал кулак ему под ребра, пока тот не захрипел и не повис на бревнах тряпкой.

Тишина.

Только пар клубился над нашими головами, да скулили на снегу двое близнецов.

Я вытер разбитую губу рукавом. Рот наполнился знакомым металлическим привкусом. В рёбрах саднило, с виска текла горячая струйка крови.

Но мы стояли на ногах. А они – нет.

– Пошли. – выдохнул Бран, сплевывая густой сгусток крови прямо на сапог Торда. – Заберем свое.

Мы зашли в амбар. Прихватили с одной из полок полный под завязку мешок ячменя. Сорвали с крюка два толстых пласта сала, которые местные почему-то называли «кругом» – хотя что в них круглого, для меня оставалось загадкой.

Вышли во двор. Кьёг сжался в комок, когда я проходил мимо, пряча разбитое лицо в овчину. К моему удивлению никого больше не повыскакивало из ближайших изб. Может и не соврали, и старосты действительно нет дома.

Что бы не повадно было, я прихватил ещё и наши мешки. Налог за попытку обвесить.

Мы вывалились за калитку на деревенскую улицу. Побитые, в разорванных тулупах, с гудящими от ударов головами, но с полными мешками за плечами. И внутри у меня впервые за все время было чертовски спокойно.

Назад мы с Браном шли молча, плечом к плечу, не сбавляя темпа.

Ворота кузни были приоткрыты.

Бьёрн стоял у крыльца и выбивал очередную трубку об перила. Когда мы подошли ближе и в свете исходящем из дверного проема стало видно наши лица, он окинул нас вглядом. Задержался на рассеченной брови сына, оценил мой опухший висок и разбитые костяшки, а потом перевел глаза на туго набитый мешок ячменя.

– Старостины щенки? – ровным басом спросил кузнец.

– Ага. – хрипло ответил Бран, сбрасывая мешок с салом на лавку. – Обвесить хотели на две трети.

– Зерно чистое? – кузнец ткнул носком сапога в мой куль.

– Да, лучшее выбрали. – ответил я, опуская ношу на землю.

– Этож кто вас в амбар пустил? – ухмыльнулся Бьёрн. – Неужто староста свалил куда на ночь глядя.

– Его мы не видели, – Бран кивнул.

Такой подход мне нравился. Никаких нотаций, охов или расспросов. Северная справедливость простая: если у тебя пытаются отжать твое – бей в зубы. А вот полупустые мешки он оставил у входа в избу.

– В избу идите. – кузнец спрятал трубку за пазуху и кивнул на темнеющий на юге лес за частоколом. – Снег к мордам приложите, чтоб опухоль спала. И жрите быстрее. На нижнем броде дозорные видели черный стяг.

Мы с Браном замерли.

– Сборщики? – тихо спросил сын кузнеца. Вся веселость после драки с его лица мгновенно слетела.

– Они самые. – Бьёрн помрачнел, и на его плечи словно легла привычная чугунная тяжесть. – Обоз из Бастиона встал на ночлег у переправы. Припёрлись раньше срока, окаянные. Сначала в «Мёрзлый нос» заглянут, и дня через два у нас будут.

Кузнец развернулся и первым зашагал в дом, бросив через плечо:
– Отъедайтесь, пока есть чем. В Бастионе вас так кормить не будут.

В избе пахло топленым салом, шкурами и сушеными травами.

Пожалуй, я впервые зашёл в длинный дом кузнеца. Раньше меня и на порог не пускали. После морозной улицы тепло ударило в лицо душной волной, и разбитые скулы сразу запульсировали тупой, дергающей болью. Бран молча вытащил из-под лавки глиняную плошку с черной мазью, той же что я мазал на ноги.

Мы сели у печи. Бран зачерпнул пальцем деготь с барсучьим жиром, от души мазнул себе по рассеченной брови и зашипел сквозь зубы. Я сделал то же самое со своим виском.

Бьёрн снял с огня чугунный котел и с глухим стуком опустил на дубовый стол.

Внутри дымилась густая ячменная каша, в которой плавали крупные, не успевшие развариться куски принесенного сала. Кузнец молча снял с пояса огромную деревянную ложку и зачерпнул из котелка. Всё согласно местным традициям – первую ложку ест старший в доме:

– Ух, хороша, – довольно протянул он и стукнул ложкой по котелку. – Жрите.

Мы накинулись на еду как волки. Жирное горячее варево обжигало нёбо, но после целого дня с топором и драки на льду желудок сводило судорогой. Искра под ребрами радостно плясала, вытягиваясь к желудку. По телу растеклось ленивое тепло.

Когда на дне котла осталась лишь серая жижа, Бьёрн налил себе в глиняную кружку мутного травяного отвара, сделал глоток и с грохотом уперся локтями в столешницу. В свете лучины его лицо с глубокими шрамами казалось высеченным из гранита.

– Думаете, в Бастионе сразу начинают учить? – глухо начал он, глядя в стол. – Книжки дают, да сразу показывают как правильно Очаг закладывать?

Мы с Браном замерли с ложками в руках.

– Хрен там плавал. – кузнец сплюнул в щель между половицами. – Молодняк сначала через Арену Отсева прогонят. Одна яма на две, – кузнец внезапно нахмурился, – на четыре сотни сопляков с окрестных деревень. Оружие в кучу бросят. Всякий шлак – дубины, тесаки ржавые, колья. И засов наглухо задвинут.

– И че дальше? – тихо спросил Бран.

– А дальше правило одно: ворота откроются, когда половина останется лежать в песке. – в голосе Бьёрна лязгнуло железо. – Убил соседа, сорвал с его шеи жетон – ты прошел. Получил кожаный доспех, пайку и место в казарме. Не успел или зассал – в шахты, если вообще жив остался. Империи пахари не нужны. Им нужны те, кто уже перешагнул через чужую кровь.

В избе повисла тяжелая тишина.

– А если два? – разбил я гнетущую тишину.

– А не кислые аппетиты, для вчерашнего утопленника, – без улыбки проговорил старый боров, – Два – место потеплее, амуниция новее, да к десятке покрепче приставят. Но и задачи будут опаснее, так что выше головы прыгать не стоит.

– В центр свалки не лезть. – продолжил Бьёрн, сверля нас взглядом. – Держаться у стен. Нужно выждать, пока самые тупые и горячие друг другу глотки перегрызут и выдохнутся. А потом бить нужно наверняка. В горло, в пах, в глаза. Никакой жалости. Тот, кто перед тобой встал – считай на твою пайку позарился.

Он перевел тяжелый взгляд на меня, задержавшись на поясе:

– Железку свою доставай.

Я замер, но спорить не стал. Запустил руку под полушубок и вытащил свой нож, найденный в кузнечном ломе.

Бьёрн взял кривой клинок в свои огромные лапы. Оглядел обух, пощупал кривую кромку, хмыкнул. Достал из кармана фартука мелкий серый брусок, смазал слюной и начал мерно, с сухим шуршанием водить по металлу.

– В Бастионе Дикий Огонь тяжелый. – не отрываясь от работы, негромко произнес он. – Там жила из самой глубины бьет. Жадно дышать нельзя – мозги сгорят к чертям. Если в башке зашумит, шепоты полезут или чужие голоса мерещиться начнут – значит мозги горят. Инструкторы таких не лечат. Заметили, что крыша едет – сразу топором по шее, чтоб в Опаленного не перекинулся. В искры не тяните напрямую, до закладки очага. Жар собирать строго в мясе и костях. И лишь оттуда одним потоком в искру.

В голову не пускать значит? А что делать мне? У меня в голове и так живёт холод.

– На, забирай. – Бьёрн протянул мне нож. Лезвие теперь блестело ровной, бритвенной гранью. Куда лучше, чем смог наточить я сам – Спрячь в потайной шов сапога или подмышку. На въезде шмонать будут второпях, могут проглядеть. Своя сталь жизнь спасет.

Нож тут же вернулся в родное для него место – в складки моего ханьфу.

– А теперь валите спать. – кузнец поднялся, задувая лучину. – Завтра будете точить топоры. До Жатвы два дня.

Я встал и направился к себе в сарай, но тяжелая рука кузнеца легла мне на плечо.

– В доме спишь, хватит кости морозить.

В ответ я лишь кивнул.

Так две декады каторги, побоев и таскания тяжелого угля подошли к концу.

В последний мой день в Суплевце кузня не работала.

Горн стоял холодным, а мы втроем сидели за дубовым столом в избе. За окном ветер гонял мелкую снежную крошку, на огне булькал котелок с травяным отваром, а Бьёрн, развалившись на широкой лавке, лениво раскуривал трубку от раскаленного уголька, который держал голой рукой.

Старый боров был в ударе – травил байки о своей бурной молодости, когда он еще не осел в Суплевце, а мотался подмастерьем.

– ...Девка-то ладная была, рыжая, кровь с молоком, – пускал кольца кузнец, довольно щурясь в бороду. – Дочка мельника у Белого Плёса. А у мельника, чтоб его ползуны в овраге сжевали, три сына – каждый в плечах шире горна. Ну я, ясное дело, по темноте на сеновал к ней полез. В одних портках да на босу ногу, чтоб доски лишний раз не скрипели.

Бран тихо хмыкнул в кулак, подперев щеку ладонью. Эту историю он явно слышал не в первый раз, но слушал с удовольствием.

– Залез, значит, – продолжал Бьёрн, стряхивая пепел в глиняную плошку. – Шаг делаю, второй... И тут подо мной гнилое перекрытие как треснет! Я кубарем вниз лечу и аккурат в загон к племенному хряку приземляюсь. Хряк с перепугу визжит, я матерюсь, девка на сеновале вопит. Тут братья ее из избы с факелами выбегают... Короче говоря, драпал я в чем мать родила. Огонь в жилах тогда только-только теплился, едва задницу себе не отморозил.

– А девка-то че? – усмехнулся я, делая глоток горячего отвара.

– А че девка? – кузнец хохотнул, стукнув кружкой о стол так, что плошки подпрыгнули. – За мельника из соседней деревни вышла. Зато хряка того я через год на ярмарке у них выкупил и на сало пустил. Из принципа...

Звон со сторожевой вышки ворвался в избу, разом сорвав улыбки со всех лиц. Звук покатился по крышам Суплевца.

Смех Бьёрна мгновенно оборвался.

Бран замер с открытым ртом и потянулся встать с лавки, но кузнец его остановил, ударив ладонями об стол.

– Куда намылились? – глухим басом отрезал он, не вынимая трубки изо рта. – Сидеть. К нам сами придут.

Через четверть часа на кузнечный двор вползли широкие крепкие сани. В упряжке сопела мощная скотина с широкими рогами и кроваво-красными глазами. Лохматая белая шерсть, от которой шёл белый пар.

– Северный Тур. – пояснил мне Бран. – Опасная тварь, к нему лучше не приближаться ни спереди, ни сзади.

Управлял повозкой мужик в потертой меховой куртке с чёрными железными бляхами на груди и плечах. Лицо грубое, бородатое. На левой щеке до губ – след от старого ожога. В общем, чем-то похожий на Бьёрна.

От возницы на пять шагов разило сухим жаром. Огня в нём было с избытком.

Бьёрн уже ждал на крыльце, одетый в свой лучший медвежий тулуп.

– Здоров, старик. – возница спрыгнул на снег. Движения у него были легкими, без привычной деревенской неуклюжести. – Не замерз еще в своей дыре?

– Не дождешься. – глухо ответил кузнец.

Бьёрн повернулся к нам и кивнул на вечно запертый сарай, где хранились готовые изделия, но сегодня он был открыт настежь:

– Шевелитесь, оболтусы. Всё на сани и кутайте надёжно.

Мы с Браном подхватили первый деревянный ящик. Внутри громыхали готовые топоры. В других были клинки, походные клинья и кирки, которые Бьёрн ковал для Империи последнюю зиму. Каждый ящик весил как полная корзина угля из Бастиона, но в паре с Браном мы управились быстро.

Всего ящиков было двенадцать.

Взамен возница молча сунул кузнецу тонкую костяную бирку с имперской печатью.

– Хорош товар? – спросил возница, поправляя ремень с коротким тесаком на поясе.

– Сам знаешь, как я кую. – отрезал Бьёрн. – На три сезона хватит.

– Знаю. – мужик криво усмехнулся углом обожженного рта, – На площади сегодня жарко будет, Бьёрн. Комендант набычился пуще обычного.

Возница свистнул, и его тур сдал назад. Мы с Браном поспешили закрыть ворота.

– Фух... Бать, а на площади-то че? Ещё же подати не собраны.

Бьёрн не ответил сразу. Он молча затянулся трубкой. Посмотрел на сына каким-то странным, непривычным взглядом.

– Иди в избу, Бран. – глухо произнес кузнец. – Собирай манатки. Запасные онучи, сухари, сало. Топор и нож, как у Рена.

– В смысле... Зачем мне собирать манатки.

– В Бастион поедешь. Вместе с Реном.

Бран так и побелел. Он столько раз болтал про Бастион, мечтал об Огне и той жизни, что ждёт его за пределами Суплевца. Но когда эта реальность наступила так внезапно – парня выбило из колеи.

– Бать... – сипло выдавил он. – Ты же... Ты же со старостой договаривался? Говорил, меня не тронут?

– Староста – крыса трусливая, а договоры с ним только свиньям под хвост совать. – Бьёрн сплюнул в снег. – В Бастионе был прорыв, часть шахт обвалилась. Сотники заберут всех годных парней, до единого. Прятать тебя я не стану – найдут и сожгут вместе с домом. Вы поедете вдвоем. Я целый месяц из вас двоих одну упряжку ковал, чтобы вы в первый же день не сдохли.

Кузнец повернулся ко мне:

– Держитесь вместе, и пусть духи вам благоволят. А теперь шагом марш в дом.

Сборы проходили в тишине.

Бран молча стоял посреди комнаты, глядя в пол пустым взглядом. Вся его обычная деревенская веселость испарилась без следа. Пальцы у парня мелко дрожали – он только сейчас начал по-настоящему осознавать, что детство в Суплевце кончилось пять минут назад.

Бьёрн не дал ему времени на сопли.

Кузнец подошел к тяжелому сундуку у печи, откинул кованую крышку и вытащил два уже собранных заплечных мешка с лямками из плотной вощеной ткани.

Он знал всё заранее и подготовил вещи не сегодня и не вчера.

– Хорош в пол тупить. – Бьёрн швырнул мешки на лавку. – Руки в ноги и проверяйте добро.

Внутри каждого мешка лежало всё необходимое для выживания: по три пары толстых шерстяных онучей, шматки соленого сала, завернутые в промасленную тряпку, сухие ячменные корки, костяные иглы с нитками и огниво.

Кузнец достал с полки два широких кожаных ремня с массивными коваными пряжками и бросил нам:

– Надевайте. Чтоб портки не потеряли.

Я проверил свой нож – теперь он был припрятан во внутреннем шве ханьфу, у самой подмышки. Наружу не выпирал и под полушубком даже не прощупывался. Чуть ниже лежали кусочки железняковой смолы. Их я давно скатал в шарики для удобства хранения.

Бран собирался молча, думая о своем. Лицо всё ещё было бледным, но в глазах вместо паники начала понемногу разгораться уверенность. Ну и ослиное упрямство – его он унаследовал от отца.

– Слушайте сюда, оболтусы. – Бьёрн подошел вплотную, и на его фоне мы выглядели совсем мелкими.

Он опустил свои огромные ладони на наши плечи. Жар от его рук чувствовался кожей даже через тулупы.

– В Бастионе вам не Суплевец. – глухо, почти шепотом заговорил кузнец, глядя нам прямо в глаза. – Там нет жалости и нет старост. И это, пожалуй, лучшая часть этого места. А вот сотники, которые спят и видят, как бы пустить молодняк в расход – худшая часть. Ну и ещё сотни таких же волчат, готовых перегрызть глотку за миску похлёбки. И все они уже пережили свою собственную Жатву – слабаков там не держат.

Он сжал наши плечи так, что у меня заскрипела ключица.

– В Каменном Кольце не геройствуйте. Смотрите, думайте, на каждый выпад отвечайте двумя. Спина к спине. Если одного сбили с ног – второй прикрывает. То же самое делайте и после. Старайтесь попасть в один десяток. Врагов не наживайте, но и огрызаться не стесняйтесь.

Кузнец замолчал на секунду.

– Будете делать успехи – назад уже не вернётесь. Будет новая жизнь и новые возможности. Да и возвращаться будет не к кому.

– Бать? – голос Брана дёрнулся.

– Я тоже уйду из этих мест. Свезёт – ещё встретимся.

Кузнец не дал нам времени переварить сказанное. Резкий удар лёг на плечи — такой силы, словно он хотел вбить нас в пол.

– А теперь мешки на плечи и в темпе. – выпалил он, выталкивая нас на улицу.

Бьёрн тут же отвернулся, чтобы мы не увидели выступившую слезу в углу уставших старых глаз. Но я увидел. И Бран тоже.

С улицы уже доносился многоголосый вой деревенских баб, лай испуганных собак и глухой топот десятков ног по мерзлому насту.
Мы закинули мешки за спины и вышли со двора кузни.

На центральной площади собралась вся деревня. От женщин с грудничками до сгорбленных древних стариков. Хотя седыми волосами могли похвастаться лишь трое – большое достижение в этих краях. Люди жались друг к другу, кутаясь в овчину и платки.

По периметру площади стояли имперцы.

Пятеро всадников в матовых черных доспехах с шерстяным подбоем замерли на своих лохматых и рогатых конях. Они не шевелились, словно статуи. Но от каждого из них по морозному воздуху катилась удушливая волна жара. Даже снег под копытами растаял, превратившись в грязь.

Я кивнул Брану в их сторону.

– Суровые, на породистых оленях. – шепнул он. – Такие каждые пять лет на Жатву приезжают.

В центре площади стояли трое крытых саней, в которые уже начали запрягать северных туров. На крыше каждого развевался абсолютно чёрный стяг, лишенный рисунка.

На деревянный помост у амбара поднялся староста. И я поймал себя на мысли, что вижу его своими глазами впервые. На нем был расшитый узорами тулуп, подпоясанный красным кушаком. Крысиные глазки, заискивающий тон. Но и старым он не был. На вид – ровесник Бьёрна, только тощий.

В руках он держал деревянную дощечку, которую демонстрировал одному из имперцев.

За его спиной топтались сыновья. Торд с опухшим, заклеенным дегтем носом и двое близнецов со сбитыми скулами. Завидев нас с Браном в толпе, Кьёг злобно оскалился, но тут же отвел взгляд. Они были уверены, что отец всё порешал, и теперь злорадствовали, что на Жатву иду я, а не они.

Что ж, их ждёт большо-о-ой сюрприз.

С передних саней не спеша спустился старший отряда. Ну, по крайней мере, по его виду есть ощущение, что именно он старший. Здоровенный мужик с хорошо сложенным голым торсом и огненно-рыжими волосами. Он шагал горделиво, демонстрируя свою испещренную шрамами грудь и толстые синие вены по всему телу.

«ХОТЬ ОДИН НЕ ИЗ ДЕРЬМА СЛЕПЛЕН!» – внезапно вернулся громогласный голос Бао.

– Что, даже лучше тебя? – одними губами проговорил я.

«ДО МОЕЙ ПЛОТИ ЭТОМУ СОПЛЯКУ КАК ДО НЕБЕС!»

Рыжий шагнул к помосту. Снег под его тяжелыми коваными сапогами сухо трещал.

Староста тут же согнулся в три погибели, растягивая губы в мерзкой улыбке:

– Благоговейно приветствуем сборщиков Империи... Подать от Суплевца готова. Десять крепких душ, всё по закону. Все до единого в списке, никого не утаили...

Рыжий даже не взглянул на дощечку.

Миг и латная перчатка офицера наотмашь врезалась старосте прямо в переносицу.
Брызнула кровь.

Староста кубарем слетел с помоста, пропахав носом кашу из навоза и снега. Дощечка со списком разлетелась в щепки под сапогом офицера.
Сыновья старосты испуганно шарахнулись назад, вжимая головы в плечи. Толпа ахнула и мгновенно затихла, боясь даже вздохнуть. Мы с Браном на секунду переглянулись.

– Заткни пасть, гнида. – голос прозвучал абсолютно спокойно, без злобы, словно он прихлопнул муху на столе. – Своим списком можешь подтереться в хлеву.

Офицер выждал несколько вдохов, сплюнул в снег. Слюна с легким шипением прожгла сугроб. Он обвел толпу взглядом, выхватывая отдельные лица:

– Комендант «Зуба Гормаха» объявил чрезвычайный сбор. Никаких десяти голов. – он скосил глаза на обмякшее тело старосты. – И вы бы знали это, если бы не прятали головы в жопы.

Он поднял руку в черной латной перчатке, и всадники по краям площади разом ожили:

– Забираем всех парней от тринадцати до двадцати пяти зим. Без исключений. Кто попытается бежать или спрятать выродка – деревню спалим дотла вместе со скотом. И в Бастион отправится каждый, кто уцелеет, включая женщин.

На площади повисла секунда гробового молчания, а затем толпа взорвалась.

Бабы заголосили, хватаясь за головы, матери упали на колени в грязь, умоляя о пощаде. Староста, шатаясь и заливая овчину кровью из разбитого лица, попытался подползти к сапогам сотника:

– Господин сотник... Помилуйте! У меня сыновья... Они же пахари, они не воины!..

– Будут воинами. – равнодушно бросил офицер, спрыгивая с помоста. Миг – и он уже наступил сапогом старосте на пальцы, вдавливая их в лед. Раздался хруст костей, староста взвыл. – А сдохнут на Арене – пойдут на растопку.

Сотник кивнул своим бойцам:

– Вязать всех, кто кажется подходящим. Живо.

Латники спешились и молча, как палачи, двинулись в толпу, выдергивая орущих парней. Торда и обоих близнецов скрутили первыми – заломили руки за спину и швырнули в снег лицом вниз. Торд визжал как резаный, пока ему не прилетел удар в зубы.

Один из деревенских дернулся к домам. Кулак сотника вспыхнул. Одно движение – и поток огня ударил парню в спину. Огонь опалил забор одного из домов.

Я стоял рядом с Браном, чувствуя плечом его тяжелое, ровное дыхание. Бьёрн за нашими спинами даже не шелохнулся. Он молча затянулся трубкой и негромко, так, чтобы слышали только мы, бросил:

– Вперед идите. Сами. Не позорьтесь.

Я переглянулся с Браном. Тот молча кивнул, поправил лямку заплечного мешка, и мы вдвоем вышли из толпы прямо к саням сборщиков.

Один из спешенных латников перегородил нам дорогу. Здоровяк с мотком толстой пеньковой веревки на поясе скользнул взглядом по нашим лицам. Он хмыкнул, явно оценив одинаковые заплечные мешки и сбитые костяшки.
– Руки вперед. Запястья скрестить.

Веревка была промерзшей, просмоленной, но на удивление не пахла ничем. Латник обмотал мне руки и туго затянул узел. Свободным концом верёвки он обвязал уже запястья Брана.

Следом за нами в ту же связку ввязали еще двоих деревенских пацанов. Эти, как и мы, не тряслись от страха и к саням вышли сами. Возможно, из тех, кто и так готовился к Жатве, а может и нет — никакого скарба у них при себе не было.

А вот контраст с остальной площадью был омерзительным.

Сыновья старосты валялись в снегу и визжали, как свиньи на бойне. Торд размазывал сопли по навозу, умоляя отца что-то сделать, а близнецы отбивались ногами, пока латники методично вбивали их мордами в лед, накидывая петли. Вокруг стоял сплошной бабий вой и плач матерей.

Мы с Браном стояли молча, наблюдая за кошмаром, творившимся вокруг. А чуть в стороне стоял довольный Бьёрн, меланхолично покуривая трубку.
Как только собралось десять человек в цепочке, вдоль неё не спеша зашагал сам сотник.

Его голый торс, покрытый бугристыми шрамами и толстыми синими венами, слабо парил на лютом морозе. Офицер шел медленно, заглядывая в глаза каждому рекруту. Кого-то он брезгливо пинал сапогом под дых, проверяя стойкость, кого-то попросту игнорировал.

Напротив нас сотник остановился.

Удушливое давление его Огня на миг перехватило дыхание. На плечи лёг тяжелый груз. Рыжий окинул нас с Браном взглядом, задержался на наших разбитых скулах, а потом перевел глаза через наши головы – туда, где на краю площади неподвижно стоял Бьёрн с дымящейся трубкой.

– Кузнецова порода? Хоть у кого-то в этой дыре хребет не из соломы.

Давление резко покинуло наши плечи, перескочив на плечи двух других смельчаков.
– А эти не кузнеца, но тоже не бесхребетные. Талк! – резко рявкнул сотник.

Из-за саней появился уже знакомый нам мужик со шрамом на щеке. А сотник продолжил:
– Таблички. Этих четырёх запиши как добровольцев.
– Сделаем. – Талк приложил правую руку к сердцу и щёлкнул пальцами, высекая несколько искр.

Воинское приветствие?

Уже через два десятка вдохов Талк вернулся с целой стопкой дощечек с верёвочками. Он подходил к каждому, задавал пару вопросов, после чего выжигал что-то на дощечках.

– Имя, возраст? – спросил он у парня через три человека от меня.
– Не скажу. – обиженно пробубнил тот.

Я ожидал, что за такую наглость он сразу схлопочет под дых, но произошедшее превзошло мои ожидания.

– Так и запишем: «Не Скажу из Суплевца». Возраст не важен. – с ехидством проговорил мужик со шрамом, а затем похлопал парня по плечу. – Добро пожаловать в армию Империи, сынок.

Несмотря на всё творившееся вокруг, половина шеренги прыснула себе под нос.

Таблички сам Талк просто вешал на шеи. Наконец очередь дошла до меня.
– Имя, возраст?
– Рен. Возраст не знаю.
– Значит, шестнадцать. Фамилия?
– Нет у… – начал я, но договорить не успел.
– Кузнеца мы, фамилия Коваль. – встрял сбоку Бран.
– Рен Коваль, шестнадцать лет. Доброволец. – пробубнил мужик и повесил мне жетон на шею.

Я перевёл глаза на Брана, тот лишь подмигнул, чуть кивнув. Не могу сказать почему, но это было приятно. Возможно в этот момент я просто перестал быть безродным речным заморышем.

Как только раздача табличек закончилась сотник гаркнул:
– Этих в сани! Готовь следующий десяток!

Нас грубо дернули за веревку, потащив к широким открытым саням-волокушам. В одни сани утрамбовали первую десятку. Сидеть приходилось впритык, прижимая мешки к коленям. Места было чертовски мало. А ведь саней всего трое, куда засунут остальных?

Ответ пришёл через час сам собой – никуда. Первые тридцать счастливчиков поедут в санях, все остальные – топают сами привязанные к саням. И я не завидую этим бедолагам.

Возница взмахнул кнутом.

Северные туры глухо взревели. Ремни упряжи скрипнули и сани со стоном сорвались с места.

Я оглянулся назад, сквозь узкое смотровое окно.

На площади у распахнутых ворот деревни всё стоял Бьёрн. Он не махал рукой и не кричал. Лишь поднял трубку вверх в коротком прощальном жесте – и зашагал прочь, среди заливавшихся слезами матерей.

Створы деревенского частокола с глухим стуком захлопнулись за нашими спинами.

Впереди, сквозь серую пелену начинающейся метели, угадывался бесконечный тракт, уходящий на юг. Нам до него, и на север – туда, где в мерзлых скалах высился неприступный «Зуб Гормаха».

Я нащупал локтем скрытый нож под овчиной и прижался плечом к плечу Брана.

Назад дороги больше не было.