Вскоре леса предгорий, укрывавшие Суплевец, закончились. Через узкую щель я видел, как им на смену пришли бескрайние снежные просторы.
Бран пихнул меня локтём, мотнул головой и добавил:
– Тундра. Когда снег сходит очень красиво.

Должен признать и сейчас было красиво. Бесконечно белое поле, без конца и края. Редкие короткие деревья и кустарники торчали тут и там, и абсолютно не мешали гулять ветрам.

Ветер в открытой тундре был злым, колючим, швырял в смотровые щели саней мелкую снежную крупу. Мы сидели в первых санях первой десяткой. Дорога имела множество ухабов и неровностей, что только усугубляло нехватку места. То и дело в грудь впивалось чужое колено, а голова прикладывалась об доски.
Но всё же нам было сильно лучше, чем тем, кто остался снаружи.

Я прильнул глазом к узкой щели в заднем борту. На очередном широком повороте я смог увидеть конец цепочки.

Всех остальных парней из Суплевца латники разбили ровно на три цепочки – по десять-двенадцать человек в каждой. Их руки намертво связали одной длинной просмоленной веревкой с интервалом в два шага, а конец каната привязали к задним крючьям саней.

Империя не собиралась нянчиться с деревенскими.

Логика была простой и чудовищно наглядной: сани не останавливались ни на секунду. Десяток либо бежал слаженно, в одном темпе пытаясь не сломать ноги в очередной неровности, либо летел мордами в лед.

– Гляди, – шепнул я Брану, чуть подвинувшись, чтобы он тоже мог видеть.
В средней цепочке как раз бежали сыновья старосты. Торд, еще вчера важный и наглый, сейчас хрипел как загнанная лошадь, заливая воротник кровавыми соплями. Рядом с ним спотыкался тощий тринадцатилетний пацан.
Пацан не выдержал первым.

Ноги у него подкосились, он с визгом рухнул в колею, проехав на животе по мерзлой колее. Натянувшийся канат мгновенно дернул за собой Торда и шедшего следом близнеца.
Рывок.

Вся цепочка с матом и воплями повалилась на снег. Северные туры даже не почувствовали лишнего веса – сани продолжали мерно переть вперед, и десятерых парней поволокло по ледяным буграм, сдирая тулупы и кожу на коленях.

Ехавший рядом на боевом рогаче латник даже не замедлил ход.
Свист.  И кожаный ремешок, с какой-то бляшкой на конце прилетел Торду по хребту.

– Встать! – гаркнул латник глухим басом из-под маски шлема. – Поднимайте щенка, или до переправы одни кости доедут!
И до них дошло. Дошло мгновенно.

Торд, взвыв от удара плетью, с матершиной вцепился в загривок упавшего пацана. Близнецы подхватили его под мышки с двух сторон. Скользя, сбивая колени в кровь, цепочка за секунду вскочила на ноги, волоча мелкого между собой и заставляя его перебирать ногами.

– Либо они в цепи друг за друга держатся, либо их всем десятком по насту размажет. Все вы должны усвоить этот урок как можно раньше. Либо вы за одно, либо вы сдохли. Север не прощает ошибок.

В санях стояла гробовая тишина. Все силы уходили на поддержание равновесие и распределение огня по телу у тех у кого он в принципе был. И оказалось огонь в груди горел далеко не у всех.

Белобрысый парнишка что сидел у самого края уже дрожал как лист на ветру. Он тоже был из тех, кто явился сам, но был последним в нашем десятке, и оттого сидел у самого края. С только одним теплым плечом под боком.

Через несколько часов нас почти перестало трясти – дорога пошла прямо по замерзшему руслу реки. Суплевка – та река, из которой меня и выловили, правда, сильно выше по течению. Она брала исток где-то в горах и выходила на равнину, где впервые её сковывал лёд.

Лед на Суплевке был толстым и гладким от продувающих ветров и казался совсем чёрным.

Полозья саней больше не подпрыгивали на кочках, а глухо и ровно шуршали, набирая ход. Но вместе с ровной дорогой пришел новый холод. Речной лед дышал снизу мертвой сыростью – мороз пробивал дощатое дно повозки, заставляя поджимать ноги.

Русло прорезало холм. Мы вошли в каньон.
Стены каньона по бокам постепенно сжимались, вздымаясь вверх отвесными гранитными утесами.

К вечеру впереди замаячили сторожевые башни Переправы.
Это был не поселок, а полноценный укрепленный форпост: двойной ряд толстых бревенчатых стен с коваными шипами, упиравшийся в русло реки, и три высокие вышки. На вышках пылали огни жаровен, из которых валил густой дым, казавшийся немного багровым – там жгли тяжелый уголь из Бастиона, отгоняя ночной мрак и тварей из ущелья.

Обоз со скрипом затормозил у распахнутых кованых ворот форпоста.
– Стой! – рявкнул Талк с козел. – Открывай ворота!
Задние веревки наконец отвязали от крючьев.

Я выглянул в щель. Три десятка пеших парней из Суплевца просто рухнули на лед там, где стояли. Никто даже не пытался встать на ноги. Они лежали сплошной стонущей кучей, хрипя и раздирая зубами замерзшие узлы на запястьях. У двоих пальцы на руках уже почернели от обморожения, а щеки побелели пятнами.

Торд валялся на боку, держась за разбитые колени, и тихо скулил, глотая снег.
Латники форпоста без лишних разговоров подогнали со двора двое широких грузовых саней для скота – без пологов, просто глубокие деревянные корыта, устланные прелой соломой.

– Шевелитесь, падаль! – местный стражник огрел ближайшего парня древком. – Заползайте в корыта, пока тур не остыл! Кто не успеет запрыгнуть – останется сторожить ворота до утра!

Обессиленных суплевцев, пиная и подгоняя тычками, утрамбовали в открытые волокуши. Выжили все, но выглядели они так, будто их уже пропустили через Арену Отсева.

Мы с Браном выбрались из саней размять затекшие ноги. И первые движения отзывались болью и покалыванием во всём теле сразу. Оба кряхтели как седые старцы.

На площади стояла огромная чугунная жаровня на трех ножках, доверху забитая тлеющим бастионным углем. От нее по площадке растекался густой, обжигающий жар.

Мы подошли вплотную, несмотря на спертое дыхание. Протягивать руки прямо над ней было небезопасно, но отговорить себя от этой мысли было невероятно сложно.

Я жадно втянул ноздрями этот тяжелый, почти лишенный свежести воздух. Лёгкие удовлетворённо тянули чистый жар Дикого Огня. Пальцы быстро ожили, боль в ушибленном боку притупилась.

– Хороший уголь. – тихо прошептал Бран, жадно вдыхая жар. – Напоминает о батиной кузне.
И его дрожащие губы тронула лёгкая, теплая улыбка.
– Тут ты прав.
– Тут ночуем! – рявкнул сотник, появляясь из дверей небольшой избы с куском вяленого мяса в руке. Его голый торс по-прежнему парил на ветру. – Слушайте сюда, желторотики: копите жар, жрите, чё с собой взяли. До Бастиона ещё три дня пути, и это последний раз, когда вы спите в тепле.

Нас пинками и ругательствами загнали в невысокий длинный бревенчатый дом. Барак – так его назвали имперцы. И больше он напоминал загон для скота.
Низкий бревенчатый потолок, земляной пол, усыпанный прелой соломой, и одна чадящая железная печь на шестьдесят человек. Места было много, но все из Суплевца набились плотными кучами у печи, грея друг друга дыханием.

Общая беда и усталость удивительно быстро стирают внутренние разногласия. В другое время, в другом месте, уверен, дети старосты конфликтовали бы с каждым односельчанином, потому что считали себя выше их. Но пробежка и разбитые хари сбили их спесь.

Мы с Браном устроились прямо у стены.

Рядом с нами сидели те самые двое парней из Суплевца, что вышли на площади добровольцами. Бран ткнул меня локтем, кивнув на них:
– Это Вард и Мих. Вард – сын охотника с верхнего конца деревни, а Мих на смолокурне батрачил. Крепкие ребята, не чета старостиным щенкам.

Здоровяк Вард, стриженный под горшок, молча кивнул мне крупной, заросшей щетиной головой. Второй – Мих, жилистый, с обожженными смолой пальцами, – усмехнулся разбитыми губами:

– Здорово, Коваль. Слыхали, как вы сынкам старосты рожи начистили. Доброе дело.
– На Арене держаться вместе будем? – спросил я, разглядывая их крепкие кулаки.
– А как иначе? – Мих сплюнул в солому. – В Бастионе селюков не жалуют. Если своей волостью в цепь не встанем – нас городские в первый же день сомнут.
– Городские? – спросил я.
– Ну да. С Певеха, Белого Плёса или Великого Отрога. – ответил Мих. – Не все же селюки.
– Да какой Великий Отрог, далеко он. – возразил здоровяк. – Вот с Певеха – да, ну и с Плёса точно будут.
– И что в городских особого?
– Так как же. – продолжил Вард. – Они подготовленные. У них там рекруты породистые, батя говаривал, их с детства натаскивают.

Ужинали прямо там. Родня почти у всех успела подсуетиться и перед отбытием передать хоть какую-то пайку. Почти. Белобрысый пацан, похоже, был никому не нужен, и был он такой не один.

– Слышь, мелкий, – раздался голос Брана, что сидел рядом. – Подь сюды.
Дрожа, парнишка подошёл ближе. Голос у него был совсем сиплым и слабым:
– Д-да...
Бран, тяжело вздохнув, отломил кусок своей лепешки и протянул её пацану:
– На, пожуй.

Я обвёл взглядом таких же доходяг, что остались без ужина. Человек пять голодранцев. Такая же мелочь в среднем, но были и постарше. Впечатления они не производили. Делись, не делись – всё равно не факт, что переживут яму.

А потом я вспомнил себя. Задохлик без искры. Вытащили из реки, откормили, отогрели. Да, из корыстных соображений, да, ставка в никуда, но она сыграла. Может, и моя сыграет?

Я указал на кучку сидевших голодными и жестом подозвал к себе.
– Один ладно, но пять? – внезапно зашипел Бран.
– Один или пять — неважно. Им с нами быть в одной яме, а если желающих воткнуть нож в спину станет на пятерых меньше – тоже хлеб.

Тем более я не забыл свою заначку из сарая. Задубевшие ячменные лепешки, но всё ещё съедобные. Бран понял мою мысль и кивнул, выдав пару своих лепёшек.

От корок никто отказываться не стал. Кто-то сразу поблагодарил, кто-то помолчал, помялся, но всё же принял, отблагодарив сдержанным кивком.
Среди ночи ворота форпоста грохнули снова.

В барак с матами и пинками ввалилась еще одна партия рекрутов – обоз из соседнего поселка Каменный Лог. Такие же ободранные, синие от холода парни, которых согнали по тройной квоте.
Утро было не из приятных.

Еще затемно латники подняли всех пинками. Нас выгнали на площадь форпоста и без всякого порядка начали распихивать по широким грузовым саням.

Сани предназначались для скота: без лавок, без крыши, просто высокие деревянные короба на широких полозьях, устланные тонким слоем мерзлой соломы. В каждый такой ящик забивали по сорок-пятьдесят человек. Кто успел – уселся на солому у бортов, остальные стояли на ногах, цепляясь за деревянные стойки.

Нас с Браном, Вардом и Михом зашвырнули в сани в центре колонны.
И тут же начались терки.

Большую часть нашего наших саней заняли рекруты из Белого Плёса. Когда-то крупного посёлка, а теперь уже целого города. Их рекруты выглядели солиднее и сытнее нас. Полушубки с лисьей опушкой, добротные кожаные сапоги. А от их заводилы исходило больше тепла, чем даже от Брана. Искр больше пяти.

– Эй, деревенская шелупонь, – Хрод презрительно сплюнул на сапог Миха, когда тот полез в сани. – В задний угол валите, на ветер. Здесь нормальные люди сидят, а не нищие селюки.

Мих дернулся было вперед, сжимая кулаки, но Бран молча шагнул мимо него.
Сын кузнеца встал прямо перед Хродом, нависая над ним всей своей широкой рамой, и намертво всадил носок своего лаптя прямо между сапог городского:
– Места на всех хватит. Подвинешься – не растаешь.

Хрод оскалился, в его зрачках злобно полыхнул огонь. Буквально полыхнул:
– Ты на кого пасть разеваешь... – он оглядел Брана с головы до ног. – ...молотобоец? Думаешь, раз в деревне железо гнул, так здесь самый крутой? В Бастионе я из тебя дух выбью.

– В Бастионе… – я усмехнулся, – сначала до Арены дожить надо. – холодно бросил я, вставая рядом с Браном и демонстративно сунул руку под полушубок – туда где был нож.

Хрод смерил меня тяжелым взглядом, задержался на моей ровной, неподвижной стойке и странном сером халате под овчиной.

Правда, драться на глазах у латников он не рискнул. Такой прецедент уже был буквально сотню вдохов назад – двое сцепились и на этом закончились. Один из бойцов в чёрной броне опалил лица обоих.

– Я вас запомнил, смертники. – процедил городской и нехотя сделал шаг в сторону.

Возницы взмахнули кнутами.

Огромный объединенный караван со скрипом выкатился из ворот форпоста. Больше десятка саней и сотня вооруженных латников на боевых рогачах.
Следующие двое суток слились в одно пятно в моей памяти.

Караван шел без долгих остановок. В открытых скотных санях ветер гулял свободно, выдувая остатки тепла. Мы сидели на мерзлой соломе, прижавшись друг к другу спинами.

Люди в наших санях сразу разделились на два лагеря.

Слева, за высоким передним щитом, кучковались городские из Белого Плёса под началом Хрода. Они сидели плотно, грели руки общими искрами и косо поглядывали на нас. Справа обосновались мы: я, Бран, Вард и Мих. Между нами приткнулись парни из Суплевца — из тех, кого мы кормили лепешками на Переправе.

Они все были пустыми и оттого страдали больше всего. Но мы делились с ними своим теплом, согреваясь и сами.

Хрод всю дорогу сверлил взглядом то меня, то Брана. Но меня чаще. Его явно бесило, что какой-то оборванец в сером халате и овчинном полушубке не дрожит на ветру и не прячет глаз. Вот прямо за живое задевало. Если с Браном он ещё был готов смириться – то со мной нет.

К концу вторых суток начался подъём. Тракт, как, видимо, часто бывает в этих краях, проходил среди скал. И камень становился всё темнее. Когда ещё светило весеннее солнце – было терпимо. А вот к полуночи пришел настоящий холод.

Не просто мороз, а уже знакомый мне Мертвый Холод. Тяжелый, неприятный и совсем лишенный жизни. Он буквально давил на всех присутствующих. Моя собственная искра сжалась, обратившись в точку.
Тракт прижался к скале.

Шорх. Шорх.

Звук пришел откуда-то сверху, с отвесных скал.
Сначала тихий, словно сыпалась мелкая щебенка. Затем звук сменился. Он стал чаще, яснее. И все, кто не мог уснуть, напряглись. Послышались голоса имперцев.

– К оружию! – гаркнул в голове колонны сотник. К этому моменту даже он решил наконец одеться. – Жаровни запалить! Держать строй!

Латник, сидящий на козлах, резко дёрнулся. Бросил вожжи и в одно движение ударил потоком огня в жаровню, установленную рядом. Та занялась через несколько секунд, распространяя жар и свет.

Стало намного теплее. И в алом свете жаровен я смог разглядеть скалы.
Они шевелились.

По отвесным скалам, цепляясь костяными шипами за камень, вниз с бешеной скоростью неслись десятки тварей. Размером с крупную собаку, а некоторые и вовсе с лошадь. И выглядели они стремно. Белёсые тела, напоминавшие мешки, тащились по камню двумя передними мощными лапами. Морд было не разобрать.

Ползуны. Так их описывал Бран, но я видел их впервые.

– Парни, – я начал молотить по спинам спавших рядом. – Подъём!

Они начали прыгать со скал вниз. Прямо в открытые сани.
В задней повозке кто-то истошно заверещал – первая тварь рухнула прямо в толпу рекрутов, полосуя ледяными когтями тулупы и мясо.

– Не ссать! – заорал Бран, вскакивая на ноги и вскидывая свой топор. – Спина к спине!

Хруст.

Борт наших саней содрогнулся. 
Прямо передо мной на деревянные доски рухнула белая туша с омерзительной рожей. От твари ударило могильным холодом, и пасть с шипением распахнулась, метя мне прямо в горло.