Нордсайд, или старый город, не поддавался привычному течению времени. Здесь оно не шло вперед, а оседало, консервируя дух эпох, давно объявленных покойниками в остальном мире. Волна глобализации, захлестнувшая планету, откатывалась с этих улиц, словно ударялась о каменный мол. В Нордсайде царили древние, простые догмы. Их рудименты разбросало по округе, как обглоданные после пира падальщиков кости: чадящие фритюрницы фуд-траков, бары, пропитанные до самого сердца табачным смрадом, и призрачно мерцающие витрины круглосуточных лавок, где под прилавком, рядом с кассой, лежала главная фамильная ценность — дедов «Магнум». Малый, «семейный», бизнес намертво укоренился здесь, демонстрируя не просто преемственность, а упрямое бессмертие.

Дверь круглосуточного минимаркета с паутиной треснувших стекол отозвалась на толчок долгим, тоскливым скрипом. Эванс переступила порог — и ее с головой накрыла мертвенная белизна люминесцентных ламп. В воздух запахало пылью, прелостью и сладковатым запахом гнили. Тут же над головой раздался хриплый, простуженный звон колокольчика, охрипшего за годы бессчетных «добро пожаловать». 

— ¡Buenas tardes, señora Esposito! (Добрый день, миссис Эспозито) — заговорила она на полтона выше обычного, разбивая мерное гудение холодильников. 

Эванс сделала несколько шагов к кассе автоматически приняло нужную позу: слегка склонённая голова, расслабленные плечи, улыбка. Каждая деталь отработана до мелочей. Мышцы лица, подчиняясь внутренней команде, мягко потянули уголки губ вверх и в стороны. Идеальная маска добропорядочности, надетая, как шляпка с вуалью — чтобы видеть самой, но оставаться неузнанной до конца. Этот камуфляж убивал на корню любые вопросы глубже «как погодка».

— Mia, mi niña, hoy hay unas naranjas muy buenas, (Миа, моя дорогая, сегодня очень вкусные апельсины) — женщина за прилавком оторвала взгляд от мелких купюр. Широким, гостеприимным жестом, которым обычно предлагала бутылку дешёвого виски, она указала на ящик в углу. 

Фрукты теснились в огромной картонной коробке, как солдаты на параде — безжизненные и идеально ровные. Восковая кожура отливала неестественным глянцем. Даже под беспощадным светом, выявлявшим каждую вмятину и потемнение, они упрямо сияли фальшивой, рекламной жизнерадостностью. Бутафорские солнца. Пустые, лакированные сферы. От них не исходило ничего — ни терпкого, будоражащего ноздри цитрусового аромата, ни намёка на сок под кожурой. Они могли сойти за пластиковый декор с витрины мебельного магазина — яркий, нелепый и совершенно ненужный.

— Gracias, lo de siempre, por favor, (Благодарю, мне как обычно, пожалуйста) — на неидеальном, но сносном испанском попросила Эванс, и её лицо в очередной раз выдавило вежливую, вымученную улыбку. С усилием похожим на спазм уголки губ дрогнули и потянулись вверх. Вуаль стала гуще, морок плотнее.

В темном, пыльном экране неработающего кинескопного телевизора, как в затянутой рябью воде, смутно отразилось ее лицо: мертвенно-бледное полотно, на котором искривленная линия губ проступала под гнетом железной воли. Гримаса благопристойности. Сеньора Эспозито видела только ее. 

— Ay, niña... (Увы, девочка) — одним вдохом продавщица передала целую гамму чувств от легкого осуждения до дежурной жалости и шлепнула перед Эванс пачку «Данхилла». 

Крупные пальцы с наращенными ногтями и цветом, и размером, напоминавшие оградительные конусы, ловко выхватили купюры, застучали по клавишам кассы и начали выуживать сдачу.

Взгляд Эванс скользнул в сторону и застрял на апельсинах. В убогом, больничном свете магазина они вспыхивали ядовитыми оазисами. Единственные носители неестественного, кричащего цвета в царстве серости, грязной охры и пыли. Они лгали. Лгали о солнце, о сочности, о простой, неиспорченной сладости. Сплошное, наглое искушение.

— Знаете что... я возьму парочку, — произнесла Эванс, и её голос вмиг потускнел, стал плоским и пустым, будто она читала последнюю, давно заученную строку из никому не нужной пьесы.

— ¡Claro que sí, cariño! (Конечно, дорогая) — Сеньора Эспозито кивнула.

Вежливая улыбка на полных, подведенных яркой помадой губах, на мгновение дрогнула, сменившись едва уловимым раздражением. Сеньора с шумом отбросила отсчитанную сдачу обратно в лоток и начала отсчитывать заново, медленно, будто нарочно.

— Сдачи не надо, — отрезала Миа. Хватая два самых гламурных, «честных» на вид плода и пачку Данхилла с прилавка, она устремилась к выходу.

Дверь взвизгнула ей вслед тем же тоскливым, надрывным звуком — будто жалуясь на внезапную резкость. Холодный уличный воздух ударил в лицо, но не смог пробиться сквозь кожу. Встряхнул, но не освежил. Стоя на тротуаре, Эванс поднесла апельсин к лицу закрыв глаза в тщетной надежде. Глубокий вдох — попытка втянуть в себя миф, глоток несуществующего солнца.

В нос ударил не взрыв цитруса, а волна затхлого сырого картона, плесени на стенах подвала, металла грузового контейнера и далёкой, солёной ржавой воды. Никакой свежести. Солнце оказалось лакированной липой. Пахло тоской, обманом. Фальшивка.

Без раздумий, одним резким движением, Эванс швырнула оба плода в проржавевшую урну. Они глухо стукнулись о дно. Так же глухо, как стучало в висках. Сигарета в следующую секунду уже шипела и тлела в пальцах, вычерчивая в воздухе дрожащий серый штрих. Первая затяжка обожгла горло знакомой, грубой лаской. Горький, едкий дым заполнил лёгкие, вытеснил собой тот затхлый, обманчивый воздух. Он стал единственной ощутимой реальностью — плотной, материальной, неоспоримой. На вкус сплошная отрава, зато настоящая.