Данный текст нацелен на исследование работы не столько памяти и истории как таковых, сколько их принципиальной независимости по отношению к майнд-системному темпорализированию - упорядочиванию, навязывающему событийности искусственную хронологию. В освобождённом виде, мы начинаем говорить не о глобальности или линейности, не о бинарностях и дифференциациях, а прежде всего о переходностях, или, точнее, о бзик-поворотах и безднографических мерцаниях - терминах, значение которых

лучше всего раскрывается в акте разрыва с антропоцентрическими режимами

темпоральности (более ясное объяснение того, что такое бзик-поворот и безднографика будет представлено в самой статье далее).

Хроногенез крипто-топосов.

- Знаю. Это очень там верно; отчётливо и точно. Когда весь человек счастья достигнет, то времени больше не будет, потому что не надо. Очень верная мысль.

- Никуда не спрячут. Время не предмет, а идея. Погаснет в уме.” (Федор Достоевский,

Попробуй убежать, и ты быстро заметишь, что остаешься на месте, наблюдая за тем – как меняется фон.

История пытается укрыться от капитала там, где он уже зашифровал собственные паттерны - будь то крестьянские свиньи, которые станут кормом для феодала; стульчак римского консула; сколиоз фараона. Режим заражения давно был способом существования мира – постпантеистически. Заразительно.

“Итак, вы продолжаете свое спускание в сердце крипты, ища А-Смерть. Проходя через беспорядочные обмены, участия и частичные слияния со стаями упырей на периферии, вы меняетесь. Рои и стаи включают вас в себя, втягивая в коллективные потоки, приливные движения и тропизмы множественности.” (CCRU, “Непроверенная матрица”)

Вопрос заражения – это хроно-положительный вопрос. Такой же – как и вопрос обо всяком изменении, предполагающий состояния до-изменения, абстрактные ранние конфигурации, о которых остается лишь безуспешно гадать. Мы втянуты и заражены. Мы меняемся. Изменить этот процесс равносильно тому, чтобы прекратить само существование или совершить откат к наивному корреляционизму.

Постпантеизм признает за хроногенезом постоянную тягу к шифрованию,

универсальность которого оправдывается в абстрактном – имманентном характере самого шифра. В первую очередь важно различать шифр как способность хроногенеза вещей, их нечеловеческой памяти и кодификацию. Термин “кодификация” понимается в этом тексте через призму онтологии Делеза и Гваттари из их совместного труда – “Капитализм и Шизофрения”.

ДГ внедряют понятие кода в саму онтологию желающих машин и капитала, где он трансформируется в динамику потоков желания, в алгоритм перенаправления их интенсивностей. Любое освобождение открывает за собой декодирование, которое, однако, немедленно влечёт за собой новые кодификации, принимающие деттериторизацию в качестве новой устойчивости. Код - протокол, ака набор предписаний или конвертация данных об освобождённом или ещё не извлечённом из ТБО желании - витает, а лучше сказать - инжектируется от одной желающей машины к другой. Он заразен по своей структуре - в отличие от шифра, который не только заразен как код, но и ещё хроноположителен. Ибо шифр выступает скорее в качестве следствия заражения, его кристаллизованного остатка, архива взлома, тогда как код есть сам вирусологический момент.

И чтобы яснее рассечь онтологическую границу между шифром и кодом, необходимо отметить трансцендирующий характер шифра - его способность выносить остаточные выговаривания акторов о собственном изменении во Внешнее, а затем напрямую в слоистость лэер-культуры. Шифр всегда является следствием события, его отпечатком, шрамом, а не инструкцией; он обширен, амбивалентен, он одновременно утверждает легитимность темпоральности и тут же, своей причастностью к лэер-культуре, бьёт плетью по горбу Хроноса, взламывая линейное время.

Происходит. Исходит. Посмертная вибрация. Удар, второй, третий – разносятся где-то меж слоев в Крипте. Эхо, встроенное в саму материю места, преобразует его в криптотопос.

“Все приходит и уходит - государства, отчизны, семьи. От этого капитализм становится с точки зрения своей идеологии "пестрой картиной всего, во что когда-либо верили".

ДГ, говоря о машинах желания, подчёркивают их зависимость от кода, устанавливающего легитимность производства: что, где и когда требуется произвести, какой поток срезать или направить. Код определяет тенденцию взаимодействия с ТБО (Телом Без Органов), в то время как шифр порывает как с логикой желания, так и с самой парадигмой производства. Шифр имманентно привязан к местам - даже если целокупность, выступающая как единый актор, сама является местом. Он определяет стороны принадлежности, выводя передачу данных на фон перед сокрытием. Преследуя тем самым

недоговаривание - паттерны, напрямую соотносящиеся с лэер-культурным отказом от дихотомии потенциальности и актуальности, с апофатикой, которая утаивает, безднографически признавая наличие утаенности, превращая каждое место в криптотопос.

Когда ты пробуешь скрыться от шифрации - ты понимаешь, как безудержность

имманенции использует твое тело в качестве собственного холста. Доминантам нужен

холст.

Что такое шифр и криптография? Этот вопрос теряет значение, когда речь идёт об их редукции к кислотно-кибернетическим массивам, которые одновременно разжижают и конфигурируют реальность, превращая её в очередной слой. Миру не нужно сокрытие - вещи выдрачиваются до последнего слова, они принуждены к тотальному выговариванию. Но именно шифр, уберегая последние слова, отражает остаточные выражения в лэер-культуру как форму недоговаривания - как безднографическое криптоумалчивание, которое не скрывает, а порождает новые пласты реальности через сам акт умолчания.

Лэер-культура – всегда и везде.

Метерлинка молчание является той линией, которая перечеркивает собой любое “несчастье”. Молчат о чем-то, о чем нельзя говорить. Об этом же и призывает забыть машинная природа Пиноккио. Иными словами, изначально был молодой человек и девушка, которые решили забыть, став киборгами – нарисовав карту города." (Vital Signature, "Черные тетради Лейн Ивакуры")

Зная о возможности вещи быть иной - о том, что её текущее состояние есть лишь одна из принятых после становления модуляций, - мы всё больше активно и майнд-системно заражаем этот мир онтологическим вирусом контингентности.

Признавая генеалогию и хроногенез форм, мы тем самым санкционируем легитимность корреляции между бинарным каркасом пространства/времени и самой реальностью. Именно этот финальный акт приводит нас к темпоральным отношениям с миром, выступающих в качестве сугубо постпантеистической проблемы.

Мы остаёмся заложниками трансцендентальных каркасов, даже отрицая их абсолютность. Мы не можем убежать, как бы того ни хотели от трансценденталистской тирании пространства и времени лишь потому, что они остаются неотъемлемыми свойствами текущей человеческой конфигурации.

Сбежать от корреляции становится делом сугубо аннигилирующим – если не майнд-систему, то хотя бы человеческую сущность.

Итак - разрешимость ситуации фрагментации заклинивает в одной из локальностей, оказавшейся под детерминирующим давлением майнд-систем, точно так же, как человеческая сущность оказывается заложницей перцептивных качеств и условий их легитимного статуса в рамках отношений человека и мира. Каждый раз кто-то или что-то - будь то аппарат власти, алгоритмическая платформа или просто доминантная регулярность - стремится заткнуть чужое хлебало, прервать поток высказывания, наложить семиотический шов. Умалчивание и недоговаривание всегда были имманентными онтологическими свойствами мира, утаивающими и призывающими к утаиванию, создавая структуры умолчания, уходящие куда-то вовне. Что-то призвано с

самого своего начала возвращаться во Внешнее.

Внешнее – это коллектор. Оно всегда требует платить по счетам, возвращать остаток высказывания будь то майнд-системного или модуса конкретной формы вещи и уже тем более – регулярности, шифрующей место. Однако существует то, что позволяет совершать возврат или лучше сказать – курсирование между Внешним и текущей конфигурацией реальности – текущим слоем. Что вынуждает говорить о лэер-культуре.

Как отмечал ещё Мартин Хайдеггер, мы находимся в паутинах цепей умалчивания, утаивания и шифрации утаенности, поверх которых осел феноменологический блюр, делающий само сокрытие неразличимым. Совместное бытие уже исходит из существующих предпосылок и отсюда возникает усреднённость, принуждающая

игнорировать всё, что ею не задаётся, тем самым системно пропуская, фильтруя всякую изначальность. Из этой усреднённости отношений бытия-друг-с-другом рождается Публичность - машина доминантно-консенсуального подавления, которая в очередной раз выступает в качестве фильтра, воспринимающего реальность как смертельный газ, как радикальную угрозу своему упорядоченному, стерильному полю, и потому переводящего

её в формат безопасного спектакля, либо в режим тотального исключения шумов.

“Господствующая убеждённость в общезначимости тех или иных положений замещает собою повторение открывающего доступ и первичное усваиваемого опыта. Публичная истолкованность тиранизирует и историю наук. Свободно парящие, общезначимые положения кладутся в основу новых теорий, которые сохраняют изменчивый круг положения кладутся в основу новых теорий, которые сохраняют 

вопросов и их возможностей - проблемы сами по себе - применительно к жизни.” (Мартин Хайдеггер, “Понятие времени”)

Публичность. Эдип. Аполлон. Эйкуменон. Собор. Вампирский замок. Можно перечислять до бесконечности названия доминант и вирусов, стремящихся наладить собственное утверждение, посредством подавления подчинённых локальностей, лишенных собственной памяти. Упущенное и Планоменомическое всегда было уделом лэер культуры.

Лэер-культура всегда стремиться ответить на ряд вопросов, связанных с каузальностью, памятью и контингентностью. Как внешнее условие сопряжено с внутренним? Где та интимная точка переплетения формы и содержания? Разве шифрация места, наличие археологических раскопок, городов или скоплений овец - разве всё это не является лишь онтической поверхностью, внешней стороной?

Можно, опять же, вернуться к Хайдеггеру, напомнив, что подобную проблему он

артикулировал через дифференцирование сущего и бытия. Тем самым, разделяя их, он своеобразным образом ограничивает доминантность линейной каузальности, говоря о необходимости различения между “последовательностью сущего” - которая обговаривается в публичности и её толках, - и всяким “прежде” - априорностью бытия, которое не является событием в ряду, но условием возможности любого события. Я же выбираю иной постпантеистический путь, хотя и признаю вслед за Хайдеггером изначальность, заблюренную в толках, но всё же концентрируюсь на иных взаимосвязях. А именно - на проблеме нечеловеческой памяти и её неразрывной связи с проблемой потенциальности/актуальности. Как явствует из предыдущего, такая память есть не что

иное, как шифрация места, операция перевода его конфигурации в состояние криптотопоса – живого криптографического процесса, где прошлое непрерывно

перешифровывается, а будущее возникает как функция от уровня доступа к его

закодированным потенциям.

Существует онтическая хронологизация, осуществляемая через наблюдение состояний агентностей - процесс, в котором каждое состояние не только фундировано предыдущим, но и с неизбежностью предвосхищает, алгоритмически предопределяет следующее. Если мы соглашаемся с Квентином Мейясу, то утверждаем, что следующее состояние вещи доказывает легитимность контингентности, удостоверяя существование вещи именно

через её способность к изменению, её отказ от вечного пребывания в одной и той же форме.

"Фактичность отождествляется с контингентностью в том смысле, что она должна мыслиться как позитивное знание о возможности-быть-другой/ возможности-не-быть любой вещи - и не мыслиться как возможность по незнанию." (Квентин Мейясу, "После конечности: эссе о необходимости контингентности")

Однако подлинная проблема заключается в самой категоризации интенции, направленной на время и временность состояния - ибо если бы состояние не было временным, то возможного перехода к иному состоянию не было. И это оставалось бы достойным ответом, низвергающим корреляционистский Абсолют, если бы мы не обмолвились заранее о Хайдеггере и его фундаментальном разделении времени на онтическое (течение событий) и онтологическое (временность как априорное условие бытия). Речь о том, что контингентность Мейясу, переводит нас на каузальный уровень принятия текущего

состояния мира, завязанный на знании о том, что “вещь может быть иной”. И этот хронометраж замыкает нас во временности восприятия, в самой дихотомии

потенциальности/актуальности - то есть оставляет в рамках майнд-системного

ангажирования, где изменение всё ещё понимается как последовательность состояний. Выход - не в принятии этой логики, а в лэер-культурном фокусе, где всё произошедшее уже произошло, отслаивая каждую иную версию конфигураций реальности в лэер-культуру. Иначе говоря, версии событийности, которые, казалось бы, оказались упущенными и не произошли – напротив произошли только потому, что не нашли реализацию в текущем состоянии мира – его слое. Практики гиперверия – это практики восстановления знаний о других слоях, которые, если не произошли в текущем слое, то

обязаны произойти в ином.

В рамках проекта постпантеизма, идея лэер-культуры преследует решение

вышеописанных проблем.

Во-первых - почему именно лэер и почему культура? Какая возможна культура вне темпорализации, где-то во Внешнем? Однако сам этот вопрос несостоятелен онтологически, ибо лэер-культура не является частью Внешнего, но существует в качестве имманентного утвердителя его существования. Культура же потому, что постпантеизм принимает во внимание все возможные альтернативные проявления майнд-систем, будь то в сторону человеческого, кибернетического, ксеногенного или любого иного модуса разумности, рассматривая их как параллельные сборки в общем поле реальности. Лэер

культура, таким образом, есть не история, но топология влияний.

Память преобразуется в мерцающий безднографический архив.

Лэер-культура не высказывается о наличии Внешнего, ведь всякое высказывание уже есть его след, и этот след есть культура, размноженная в слоях, перманентно ускользающих от тотализации доминантами.

Безднографика и Внешнее. 

“Для Кья «сейчас» было цифровым, бесконечно растяжимым, мгновенным вспоминанием всего чего угодно - возможностью, которую обеспечивали глобальные системы, совершенно ей непонятные, да и не нуждавшиеся в её понимании.” (Уильям Гибсон, “Идору”)

Если рассматривать вещь в её длительности, то становится ясно: хронометрически, в рамках регулярности данного места, она не способна проявить все виртуальные свойства. Всегда присутствует доминанта, селективно влияющая на актуализацию часто проявляющихся качеств, которые закрепляются в регулярностях крипто-топосов как алгоритмические искажения. Попытка темпорализовать сами крипто-топосы, которые онтологически шифруют своё становление через регулярности, приводит нас к противоречию, которое фундирует крипто-топос как пространство - тем самым рискуя низвести его до уровня Кантовского трансцендентализма, ака новой априорной сетки.

Проблематизация первичности пространства/времени остаётся глубоко догматичной игрой; вместо неё стоит низвести оба этих измерения вовсе, во избежание бесконечного торможения на перестановке слагаемых. Этот шаг не делает крипто-топос эксплицитно зависимым от человеческого восприятия, но остаётся рискованным - ибо сохраняет за местом свойство его виртуализации и места в качестве перцептивной формы.

Постпантеизм рассматривает крипто-топосы в качестве сингулярных узлов, связанных между собой, составляя тем самым тот или иной слой лэер-культуры. Трансцендируя пространственность, крипто-топос не обязан быть местом в буквальном смысле, утверждая тем самым первенство темпоральности над пространством как первичного режима сборки реальности. Однако, если само время является артефактом человеческого восприятия, продуктом его хроногенеза, то и его исключение становится проблемой лэер-культуры. Да и первенство времени перед пространством или даже наоборот – остаются пережитками идеализма.

Постпантеизм трактует Внешнее как имманентный связующий оператор, частично присутствующий в каждом слое реальности и целиком существующий между ними, разделяя слои, не давая им стать единым целым. Это присутствие налаживается апофатически - посредством отрицания ограничения и различимости, виртуализируя бесформенное и выводя за скобки саму возможность интерпретации. Не интерпретируемое существует только лишь благодаря возможности интерпретации. Тем самым Внешнее присутствует всегда как сингулярный предел текущего слоя, который должен быть надорван, взломан через взаимодействие с другим слоем.

Надрыв - это проблема масштабирования и ограничений, связанных с самой операцией масштабирования. По сути, говоря об изменении, мы говорим о произошедшем как о выставлении иного перед лицом предыдущего состояния. Это можно сравнить со вторжением извне или внутренним пожаром. Если мы продолжаем говорить об изменении в рамках лэер-культуры, возникает парадокс: изменение происходит, что уже есть противоречие, ибо для лэер-культуры всё, что могло произойти, уже произошло - её существование преобразовано протоколами имманентного горизонта завершённости.

Тогда чем является изменение? Казалось бы, вопрос должен намекать на

дифференциацию между изменением для-нас и изменением для-лэер-культуры, но нет - всё куда проще. Если любое изменение или событие не просто возможны, но уже произошли, то изменение здесь рассматривается в качестве нереализованной возможности иного слоя или места. Долг, который текущий актуальный слой обязан выплатить иному слою. Лэер-культурно событие уже произошло, но в текущем слое оно - это самое изменение - спровоцировало мерцание связей между Внешним и текущей локальностью, между глобальностью как тотальностью и точкой её разрыва.

Масштабирование преследует фиксацию на одном из уровней, иначе говоря - наблюдение этих уровней как онтологически устойчивых. Иначе дискурс о них был бы невозможен. Поэтому в контексте лэер-культуры понятие перехода проблематизируется по умолчанию, а его исследование становится такой же темпоральной аномалией, как и контингентность.

Важна сама скорость изменений: в условиях иных локальностей они рискуют

коллапсировать в небытие, оставаясь статичными для иных сред. Необходимо исследовать саму природу изменчивости, ибо уровень мутаций подвержен бесконечной фрагментации. Локальная турбулентность может вовсе не затронуть глобальную тотальность. Говоря о мерцании, мы заключаем лишь пост-эффекты изменений, что, казалось бы, должно отсылать к каузальности, редуцирующей Реальное к феноменальному интерфейсу “так

воспринятой-реальности”. Однако в постоянном становлении всё уже произошло; агент здесь не может окончательно проявить собственные свойства в одном из слоев.

Безднографическое мерцание - это всегда сигнал извне, гласящий о том, что человек - лишь глитч в майнд-системной бездне. Сокрытие криптомнезийно - само его присутствие постулирует как невозможность полной дешифровки, так и наличие “глубоких данных”, затаившихся в складках недоговаривания/умолчания.

На каком основании мы говорим о лэер-культуре? На том же, на каком говорим о

Внешнем и постгуманизме. Мы говорим о ксено-конфигурациях этого мира, нетипичных для него самого, чье существование невозможно исключить лишь потому, что они гиперверически инфицировали конкретное “здесь”.