Сокол забрался на колени Его Преосвященства, пока тот писал своим искусным почерком письмо, и вынудил отвлечься от работы. Он часто так делал, когда ему становилось скучно — просто приходил к Святому и мешал, не сомневаясь, что его присутствие не отторгало, наоборот, вызывало радость. По крайней мере, Вилард никогда его не прогонял, лишь сильнее обхватывал за талию и прижимал к себе, медленно целовал в шею и любовно гладил спину — так, будто никогда и не существовало боли.

Будто такое спокойствие сохранялось всегда, с самого первого дня, когда Сокола просто насильно притащили на оргию.

— Дитя, что ты делаешь? — спокойно спросил Святой, с привычной улыбкой глядя на Сокола, щурившего голубые глаза.

— Не даю тебе заниматься чепухой, очевидно, — сказал он, слегка раздражаясь из-за своего поведения. — А ты против?

Вопрос, конечно, являлся риторическим. Сокол знал, что Вилард не против, что присутствие одержимого дитя в покоях Его Преосвященства — это благодать, а не проклятие. Но всё же Соколу нравилось играть, проверять границы даже спустя два года непрерывного взаимодействия с человеком, позволявшим ему испепелять и поглощать бедняков. Некоторым, впрочем, везло. Особенно детям. И женщинам, которые казались слишком… израненными.

Сокол не любил причинять вред тем, кто вызывал у него жалость.

Хотя ему нравилось, когда люди страдали. Это нравилось и Ахерону. Тому — особенно.

— Нет, — ответил Святой, мягко оглаживая подушечками пальцев бледный след на шее, оставшийся от ошейника. — Я не против, моё дитя.

Сокол положил голову ему на плечо, разрешая Виларду равномерно, в успокаивающем темпе, гладить свою спину. Со стороны это выглядело дико, ведь Его Преосвященство, любезно общавшийся с людьми, курирующий праведников, вестников и прочий сброд, сейчас держал на коленях одержимого человека, изничтожившего немало живых созданий. Голос Сущего пал под чарами нечестивого дитя, когда обязан был противиться. Обязан был убить, как делали раньше с одержимыми.

Но вместо этого Его Преосвященство позволял ему творить зло, поощрял, подыгрывал, а после вжимал в кровать и трахал до момента, пока Сокол не срывал глотку и не захлёбывался в слюнях, прося не останавливаться.

Или имел прямо в просторном зале, где валялись обуглившиеся кости и пепел — это бывшие люди, притащенные под предлогом помощи, но погибшие под разрушительной силой духа.

Или же в самом Пристанище, где Соколу было ужасно больно, где плоть плавилась, и где он добровольно подставлялся и выпячивал задницу.

Это — маленькая, уже далеко не тайная забава Святого и его ручного зверька, следующего за хозяином по пятам.

— Мне не нравится, как приезжие праведники смотрят на меня, — поделился Сокол. — И другие. Это нелепая встреча.

— Они не тронут тебя, дитя.

— Мне плевать. Я знаю, что они думают. Все они думают об одном, — фыркнул он. — Их надо убить.

Святой усмехнулся, оставляя лёгкий поцелуй на шее Сокола и собственнически сжимая его ягодицы, придвигая ближе к себе.

— Когда-нибудь все умрут — такова воля Сущего. Я позволю тебе свершить над ними суд, если они перейдут черту.

Сокол потёрся носом о щеку Виларда, тихо выдыхая, когда его губы поймали, поцеловали — несколько лениво, тягуче. Руки Святого скользили по его телу, оглаживая каждый участок, будто он не повторял это каждый раз, будто он не изучил тело Сокола настолько идеально, что знал каждое чувствительное место, реагирующее особенно ярко.

Виларду никогда не надоест ласкать его, трогать, обладать. Никто во всём мире не сравнится с этим бойким, отчаянным человеком, — он уже прекрасно это уяснил, когда однажды попытался отгородиться.

Не получилось.

— Пошли спа-ать, — игриво протянул Сокол.

— Мне нужно дописать письмо, милое дитя.

— Нет, мы пойдём спать сейчас, — надавил Сокол, крепче обнимая. — Письмо подождёт.

— Это очень важное письмо, — заметил Святой, растягивая губы в улыбке.

— Плевать.

— Я допишу его, и тогда буду полностью в твоём распоряжении.

Это — тоже игра, повторяющаяся из раза в раз, где Его Преосвященство в итоге сдавался — удивительное событие для того, кто не привык идти на уступки. Но ему приходилось, особенно если Сокол невзначай начинал давить на слабости Святого, не готового отказываться от его общества.

— Тогда будет поздно, Вилард, — прошептал Сокол, осторожно елозя на его бёдрах. — Я хочу сейчас. Пойти спать. С тобой. — Он коснулся шеи и провёл языком, прежде чем легонько схватил кожу и несильно прикусил под тихий, еле слышимый вдох. — Пошли.

Хватка на ягодицах усилилась, Его Преосвященство потянулся за новым поцелуем, теперь действуя куда более нетерпеливо, чем пару минут назад. Виларда, бесспорно, заводило, когда Сокол обращался к нему по имени, когда провоцировал, не оставлял ни единого шанса на отступление. Святому нравилось, когда только Сокол так соблазнительно и горячо звал его, заманивал, позволял трогать себя. Это действительно мешало сосредоточиться на делах. Их хотелось отложить из-за ненадобности.

В конце концов, что может быть важнее Сокола, по собственной воле вошедшего в личную спальню Его Преосвященства? Что может быть важнее Сокола, добровольно сидящего на коленях Святого и совершенно начхавшего на всевозможные титулы?

Ничего. Правильно.

— Вилард… — промурлыкал Сокол ещё раз, в губы, намеренно не касаясь их и продолжая отыгрывать роль. — Ты слишком медленно думаешь. Ты теряешь хватку.

Святой замер на мгновение, улыбка не пропадала с лица — стала шире, а взгляд — более прищуренным. Ему явно было по душе, куда всё шло.

— Ты маленький негодник. Совсем не воспринимаешь всерьёз мою работу, — зацокал Вилард, и в голосе уже нет ни капли той светлой мягкости, что обычно сопровождала его речь перед другими.

— Ты бы мог погнать меня прочь, но я всё ещё здесь. Так что… да. Ты и правда теряешь хватку, — намеренно издевательски добил Сокол, и это стало последней каплей.

Святой резко поднял его с колен, не дав даже опомниться, и посадил на стол, отодвигая в сторону чернила, чуть не пролившиеся. Бумага зашуршала, но всем было на неё всё равно. Вилард, нависая над ним, как тень над жертвой, внимательно глядел на ухмыляющегося Сокола, вынужденного подставить под себя руки, чтобы не лежать целиком на столе. Пальцы Его Преосвященства уже впивались в бёдра Сокола, сжимая так, словно тот в любой момент мог убежать, пропасть.

Вилард до сих пор не мог справиться со странным волнением, когда его дитя решало покинуть территорию Пристанища.

Это очень мешало.

И отвлекало.

— Пожалуй, письмо и правда подождёт, — произнёс Святой. — А вот ты — нет.

Сокол изобразил нарочитое удивление, приподняв бровь, однако взгляд уже изменился и казался более заинтересованным, томным. В таком взгляде плескалось пламя, разжигавшее Виларда лишь сильнее.

— А я уже хотел было со Стриго обчистить кухню, как жаль, — театрально тяжко вздохнул Сокол, цепляясь пальцами за блузу Святого, которую тот заменял рясой — ближе к ночи в ней уже нет никакого смысла. — Может быть, навестили бы Армона… Бедный человечек так помешан на тебе… М-м, иногда я даже ревную. — Сокол хмыкнул, наблюдая за изменившимся лицом Виларда. — А может, лучше сразу прийти к Сандальфу? Я ведь обещал ему прогуляться. Хм-м…

Вилард грубо схватил самодовольно улыбающегося Сокола за щёки, всем своим видом показывая, что ему вовсе не по душе, о чём тот болтал, к чему вёл. Это было очевидно. Святому не нравилось, когда думали о ком-то другом, даже если это сын или странный фанатик, которого Сокол всерьёз никогда не воспринимал. Или даже если это оуви, любезно вытащенный из рук уже бывших друзей.

Иногда он спал в общей кровати, словно Стриго — их ребёнок. Мило.

— Ты слишком много болтаешь, моё дитя, — отметил Святой.

— Не больше тебя. Кто и балаболит, так это ты. Причём зачастую не по теме.

Святой хмыкнул, проглотив откровенную дерзость, — при иных обстоятельствах, если бы кто-то другой посмел себе такие вольности, то его бы ожидала крайне печальная судьба.

Но Соколу прощалось всё.

Вилард подхватил Сокола, обнявшего его за шею, на руки и понёс к кровати — широкой, застеленной белоснежным бельём — уже совсем скоро оно будет измято, испачкано, пропитано потом и чем-то гораздо более греховным.

Их губы встретились. Они целовались жадно, яростно, как уже происходило ранее, когда выдержка обоих трещала по швам, и от неё оставался лишь пустой звук.

Сокол соприкоснулся спиной с кроватью, и Вилард навалился на него всем весом, прижимая к матрасу, не разрывая поцелуй, перешедший в сопротивление двух совершенно непокорных, грязных людей, нуждающихся друг в друге, как в воздухе.

— Ты сводишь меня с ума, дитя, — признался Святой между поцелуями, зубами царапая губы, шею, проглядывающиеся ключицы. — Ты невероятен.

Сокол застонал, запрокинув голову, позволяя Виларду расстегнуть пуговицы на рубашке, обнажить плечи и коснуться израненной кожи от прошлых пыток Солнцем, отпечатавшимся навсегда на груди, как новое клеймо, — теперь не только на лбу. Он провёл пальцами по шрамам от освящённых цепей, по царапинам, целуя каждую отметину, будто вымаливая прощение у тела.

— Ты и так ненормальный, — фыркнул Сокол, впиваясь ногтями в спину Святого. — Полоумный.

Его больно, до крови, укусили, и Сокол стиснул зубы, шумно задышав. Он застонал, когда пальцы Виларда скользнули под пояс штанов, и выгнул спину, приподнимая бёдра, толкаясь вперёд, требуя большего.

— Какое же глупое дитя.

Сокол резко потянул его за ворот блузы, и их лбы соприкоснулись. Дыхание смешалось, а сердца забились в унисон. Они — как два безумца, нашедших друг друга в мире, где не было места ни одному из них по отдельности.

Святой поцеловал его — снова глубоко, жадно. Руки Виларда хватали Сокола, сжимали его кожу до красных пятен, пока сам Сокол позволял, отдавался без колебаний, понимая, что в этом сумасшедшем, больном хаосе — странный покой, никогда прежде неведанный.

Кровать зашумела под их весом, бельё смялось, а свечи в комнате дрожали от каждого движения, от звука плоти и от громкого, неконтролируемого стона, смешанного с рваным дыханием и жалобными мольбами.

Там, за окном, в тишине ночи, столица уже спала, и никто даже не представлял, что в самом сердце священного места человек, поклявшийся служить Сущему, давно отказался от своей миссии.

Давно отказался от всего.

И думая, что он поймал в клетку непокорную птицу, не заметил, как застрял в этой клетке сам.