Я смотрю на него из-за кулис, пока ассистентка затягивает мне корсет. Владик стоит в тени, прислонившись к стене, и нервно теребит пуговицу на своей льняной рубахе. Он не замечает моего взгляда.

Мой мальчик. Мой ученик. Что он для меня значит?

Я помню его совсем другим — тихим, вечно прячущим глаза, с тёмными кругами от бессонных ночей. Таким он был на моих уроках английского. А теперь он здесь, в порностудии, и не в последнюю очередь благодаря мне. 

Именно я сказала режиссёру: «Пригласите его снова». Именно я доплатила сверху его базового гонорара, чтобы в его конверте получилось ровно две тысячи долларов. Он об этом не знает. Пусть думает, что так решила студия.

Ассистентка затягивает шнуровку на спине, и я делаю глубокий вдох, привыкая к тому, как корсет давит на рёбра. Воздух пылью от одежды, дешёвым париком — обычный запах съёмочной площадки.

Владик поднимает голову, и наши взгляды встречаются. Он быстро отводит глаза, уже далеко не первый раз замечаю его застенчивость. Страх. Желание. Вопрос, на который он боится получить ответ.

Я улыбаюсь краешками губ. Едва заметно.

Он не понимает, что я с ним делаю. Не понимает, что каждый его шаг, как на студии, так и в учебе — на самом деле мой шаг. Я привела его сюда. Я открыла ему дверь. В первую очередь чтобы он заработал и отвлекся от своих проблем. Я — та причина, по которой он сейчас сжимает в руках бутылку воды и пытается унять дрожь в пальцах.

У этого мальчика вся жизнь впереди. Двадцать лет — это только начало. Он ещё не знает, чего хочет. Ему ещё многому предстоит научиться. Он ещё не знает, на что способен.

Я научу его и помогу. 

— На площадку! — раздаётся голос режиссёра. — Сцена с Борисом. Готовность две минуты.

Я киваю, не оборачиваясь. Последний взгляд на Владика — он всё ещё стоит у стены и всё ещё смотрит на меня. Я разворачиваюсь и иду к декорациям спальни.

Борис уже на месте. Ему за пятьдесят, с брюшком, нависающим над ремнём, и редеющими волосами, зачёсанными назад. В жизни он неприятный тип — сальность в голосе, липкий взгляд. Но камера его любит. У него идеальное лицо плантатора-тирана, лицо, которое кричит о власти и жестокости.

— Готова? — спрашивает он, даже не глядя на меня.

— Всегда, — отвечаю я.

Режиссёр машет рукой.

— Мотор!

Я вхожу в роль. Спина выпрямляется, подбородок поднимается. Я — жена плантатора, только что вернувшаяся с прогулки по саду. Женщина, которая что-то скрывает.

Борис-персонаж замечает это сразу. Его глаза сужаются.

— Где ты была? — голос низкий, тяжёлый.

— Гуляла, — я подхожу к туалетному столику и провожу рукой по щётке для волос. — В саду душно.

— В саду, — повторяет он, будто выносит приговор. 

— Странно. Я видел тебя у амбара.

Я замираю.

— Ты ошибся, — говорю я ровно.

— Я не ошибаюсь, — Борис делает шаг ко мне. Его рука ложится на моё плечо — тяжёлая, горячая. — Я видел тебя с кем-то из работников.

Я поворачиваюсь к нему. Между нами всего несколько сантиметров.

— Ты бредишь, — шепчу я. — Ревность сводит тебя с ума.

— Ревность? — он смеётся, но в этом смехе нет ни капли радости. — Я просто знаю, что ты за шлюха.

Его рука срывается с моего плеча и хватает меня за волосы. Больно. Я вскрикиваю, по-настоящему.

— Ой, — шепчу я, но он уже не слушает.

Он толкает меня к кровати. Я падаю на перину, юбки задираются, корсет впивается в рёбра. Его руки грубо разводят мои бёдра.

— Покажи мне, — рычит он. — Покажи мне, что видел этот черный сегодня!

Его пальцы рвут пуговицы на моей блузке. Ткань трещит. Он обнажает мою грудь — тяжёлую, с тёмными сосками, уже твёрдыми от возбуждения и страха.

— Вот так, — он наклоняется, и его зубы впиваются в сосок. — Вот так, сука.

Я стону. Это наполовину игра, наполовину — настоящая боль. Борис никогда не бывает нежным. Его язык — шершавый, настойчивый — лижет мою грудь, пока рука задирает юбки выше.

Пальцы находят меня между ног. Я уже влажная — от предыдущей сцены, от адреналина.

— Мокрая, — Борис выплевывает это слово как оскорбление. — Конечно, мокрая. Шлюха всегда мокрая.

Он вводит два пальца внутрь меня. Грубо. Без подготовки. Я выгибаюсь спиной — наполовину от боли, наполовину от удовольствия.

— Чья ты? — спрашивает он, двигая пальцами.

— Твоя, — отвечаю я, потому что так написано в сценарии.

— Неправильно, — он добавляет третий палец. — Ты ничья. Ты — шлюха, которая изменяет мужу.

Я закусываю губу. Его слова возбуждают меня, хотя я его ненавижу. Или именно потому, что ненавижу.

Борис расстёгивает штаны. Его член — средний, с толстой головкой — вырывается наружу. Он не тратит время на прелюдию. Просто наваливается на меня, раздвигает мои ноги шире и толкается внутрь.

— Ох… — выдыхаю я.

Он заполняет меня. Не полностью — он недостаточно большой для этого. Но достаточно, чтобы я почувствовала трение, чтобы его брюхо давило мне на живот, а пот капал на грудь.

— Ты любишь это, — он двигается рывками. — Скажи, что любишь.

— Люблю, — шепчу я.

— Громче.

— Люблю! — кричу я, и это почти правда.

Его бёдра бьются о мои. Кровать скрипит. Где-то за стеной, в другой комнате декораций, стоит Владик. Я думаю о нём. О его худых бёдрах, о дрожащих пальцах, о его неуверенности.

Борис ускоряется. Дыхание становится хриплым. Я знаю: он сейчас кончит. Он всегда кончает быстро. Две-три минуты — и всё.

— Я сейчас, — рычит он. — Сейчас залью тебя!

Его тело напрягается. Он вгоняет член глубже — насколько может — и замирает. Я чувствую, как он пульсирует внутри меня. Как горячая сперма заполняет меня.

Он обрушивается на меня всем весом. Тяжёлое, свистящее дыхание обжигает шею.

— Хорошая девочка, — бормочет он. — Хорошая шлюха.

Я лежу неподвижно. Его семя вытекает из меня, тёплое и липкое. Я не кончила. Даже близко не подошла. Но это неважно — это не по сценарию, хех.

Борис поднимается. Его член — уже мягкий, блестящий от наших соков — свисает между ног. Он смотрит на меня сверху вниз с презрением. И это тоже игра.

— Убирайся, я буду ещё работать — говорит он. — Иди к сыну. Проверь, как там мальчик.

Я киваю. Медленно поднимаюсь с кровати. Юбки падают, скрывая следы его страсти. Сперма течёт по внутренней стороне бёдер — я чувствую каждый дюйм этого движения.

— Стоп! — кричит режиссёр. — Отлично! Борис — отдыхай. Алина — следующий дубль через пять минут. Сцена с Владиком.

Борис уходит, даже не взглянув на меня. Я остаюсь одна посреди декораций спальни.

Ассистентка подбегает с полотенцем. Я быстро вытираюсь между ног, поправляю корсет, расправляю юбки.

— Сцена вышла супер! — говорит она.

— Вполне, — отвечаю я.

Я иду к следующей декорации — спальне «сына». Владик уже там. Сидит на краю кровати, руки сложены на коленях. Лицо бледное, под глазами — тёмные круги. Он слышал всё. Я знаю это по тому, как он избегает смотреть на меня.

Я вхожу. Дверь закрывается за мной.

— Мама? — говорит он, и это слово звучит странно из его уст.

— Мой мальчик, — отвечаю я, и это уже не реплика из сценария.

Мы смотрим друг на друга. Камеры пока выключены. Пара минут ещё есть. Но мы уже играем. Играем в игру, правила которой понятны только нам двоим.

Я подхожу ближе. Сажусь рядом с ним на кровать. Матрас прогибается под моим весом.

— И что ты думаешь?

Он поворачивает ко мне лицо. Его тёмные, глубокие глаза ищут что-то в моём взгляде.

— Я думаю… — начинает он, но голос неуверенный.

Я улыбаюсь. Моя рука опускается на его колено. Владик смотрит на мою руку. Его колено напряжено под моей ладонью.

— Все в порядке? — спрашивает он. — Устала?

Я наклоняюсь ближе. Мои губы почти касаются его уха.

— Нет, — шепчу я.

Он вздрагивает. Я чувствую, как его тело напрягается. Я беру его руку и прижимаю к своей груди, а он инстинктивно сжимает. 

— Может быть твоим, — отвечаю я. — Если ты захочешь.

Он удивляется. Глаза расширяются.

— Что?

— Ты слышал, — я не отступаю. — Это может быть твоим. Всё это.

— Но… мы… я не могу…

— Почему? — спрашиваю я. — Потому что я была твоей учительницей? Потому что я старше? Потому что в этом фильме я играю твою мать? — Я улыбаюсь и смотрю открыто. 

Он молчит. Я вижу, как вздымается и опадает его грудь. Вижу, как пальцы сжимают край кровати.

— Я не… — он замолкает.

— Ты не что?

— Я не знаю, как… — голос ломается.

Я улыбаюсь. Моя рука скользит выше по его бедру.

— Я научу тебя, и не только этому. — говорю я. — Если ты позволишь.

Он смотрит на меня — долго, внимательно. Потом кивает. Едва заметно.

Я наклоняюсь и целую его.

Его губы мягкие, неуверенные. Он не умеет целоваться. Или разучился. Или просто боится. Я веду. Мой язык раздвигает его губы, проникает внутрь. Он отвечает — неловко, робко.

Моя рука расстёгивает его рубаху. Пуговица за пуговицей. Кожа бледная, почти прозрачная. Я чувствую его рёбра под ладонью. У него немного урчит живот. Мальчику не помешает хорошо есть и немного заниматься спортом. 

Я отстраняюсь.

— Ты голоден, — говорю я.

— Что?

— Когда ты ел в последний раз?

— Это важно, — я беру его лицо в ладони. — После съёмок мы поедем куда-нибудь. Я тебя накормлю.

— Мне не нужна…

— Мне не нужно твоё разрешение, считай это небольшим свиданием. — перебиваю я. 

Он пытается что-то сказать, но я не даю ему времени. Целую снова — настойчивее, глубже. Руки скользят по груди, по животу, к поясу штанов.

Он вздрагивает, когда мои пальцы касаются его члена.

— Расслабься, — шепчу я. — Дыши.

Он дышит. Неглубоко, прерывисто. Член оживает под моей рукой — твердеет, увеличивается. Он больше, чем у Бориса. Гораздо больше.

— О, — говорю я. — О, Владик.

Он краснеет. Руки лежат вдоль тела, сжатые в кулаки.

— Прости, — бормочет он. — Я не…

— Не извиняйся, — я сжимаю его крепче. — Никогда не извиняйся за это.

Я опускаюсь на колени перед ним. Юбки разлетаются по полу. Смотрю на него снизу вверх — на испуганное лицо, на прикушенные губы.

— Я хочу попробовать тебя, — говорю я. — Можно?

Он кивает — быстро, почти судорожно.

Я наклоняюсь и беру его в рот.

Вкус солёный, мускусный. Он чистый — после студийного душа. Я двигаюсь медленно. Язык очерчивает головку, скользит по стволу. Он стонет — тихо, сдавленно.

— Алина Сергеевна, — шепчет он. — Это… это…

Я поднимаю глаза.

— Называй меня мамой, — говорю я. — Для камеры.

Он замирает. Потом понимает.

— Мама, — повторяет он. — Мам, пожалуйста…

Я улыбаюсь и возвращаюсь к делу. Голова движется вверх-вниз. Рука обхватывает основание члена. Я чувствую, как он пульсирует на моём языке.

Он близко. Но мне нужно только его разогреть. Я чувствую это по напряжённым бёдрам, по учащённому дыханию.

— Мама, я… — он хватает меня за волосы. — Я сейчас…

Я не отстраняюсь. Принимаю его всего — всю длину, всю силу. А потом отпускаю. Мой актер готов.

— После съёмок, — говорю я. — Кофе. Ужин. Ты и я.

Он кивает.

— Да, — шепчет он. — Да.

Съёмки заканчиваются через два часа. Я переодеваюсь в своей гримёрке — джинсы, простая блузка, туфли на низком каблуке. Стираю макияж. Распускаю волосы.

Владик ждёт меня у выхода. Он уже в своей одежде — потёртые джинсы, серая футболка. Выглядит моложе своих лет. И каким-то растерянным.

— Готов? — спрашиваю я.

Он кивает.

Мы идём к моей машине. Я открываю двери, мы садимся. Двигатель оживает, и мы выезжаем со стоянки.

— Куда едем? — спрашивает он.

— В одно место, — отвечаю я. — Недалеко.

Мы едем в тишине. Город за окном темный, безликий, горят огни, красиво. Владик смотрит в окно, пальцы барабанят по колену.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

— Да, — отвечает он слишком быстро.

— Врёшь.

Он поворачивается ко мне.

— Я не вру. Я просто… не понимаю.

— Чего?

— Всего этого, — он машет рукой. — Тебя. Меня. Этого… безумия.

Я паркуюсь у маленького кафе. Неоновая вывеска мигает в сумерках.

— Пойдём, — говорю я.

Мы садимся за угловой столик. Официант приносит меню, но я не смотрю в него.

— Два кофе, — говорю я. — И нам что-то перекусить на двоих.

Официант кивает и уходит.

Владик сидит напротив. Руки на столе, пальцы крутят салфетку.

— Зачем? — спрашивает он наконец.

— Зачем что?

— Зачем ты… — он замолкает. — Зачем ты делаешь это?

— Делаю что?

— Помогаешь мне, — говорит он, будто обвиняет. — Деньги. Съёмки. Это… — он показывает на кафе, на меня. — Всё это.

Я откидываюсь на спинку стула.

— Ты думаешь, у меня есть скрытые мотивы?

— Разве нет?

Официант приносит кофе и буквально через несколько минут еду. Я жду, пока он уйдёт.

— Скрытые мотивы, — повторяю я. — Да, Владик. У меня есть скрытые мотивы.

Он замирает.

— Какие?

— Ты мне нравишься, — говорю я просто. — Как мужчина. Как человек. У тебя очень взрослый и правильный взгляд. У тебя правильные взгляды на жизнь. Ты уже отличаешься от большинства не только сверстников но и взрослых мужиков. 

Он моргает.

— Что?

— Ты слышал, — я делаю глоток кофе. — Ты мне нравишься. Ты умный. Ты сильный — сильнее, чем думаешь. И ты красивый, хотя сам этого не видишь.

— Но… я… мне двадцать. А тебе…

— Почти сорок, — заканчиваю я. — Я знаю. Мне также известно, что я твоя учительницей. Я знаю, что это, по меньшей мере, странно.

— Странно, — повторяет он. — Это… это безумие.

— Возможно, — соглашаюсь я. — Но это не делает это менее реальным.

Он молчит. Пальцы сжимают чашку.

— Я добавила деньги к твоему гонорару, — говорю я. — Это была моя идея — пригласить тебя снова. Я хочу помочь тебе, Владик. Не только деньгами.

— Чем же ещё?

— Я хочу показать тебе, — говорю я, наклоняясь через стол, — что твоя жизнь не кончена. Что у тебя есть варианты. Что ты можешь быть кем-то большим, чем парень с долгами и вечным поиском где бы заработать. Ты перспективный мальчишка, в первую очередь из-за того, что жизнь так тебя закалила. Извини за прямоту. 

Его глаза расширяются.

— Откуда ты знаешь про…

— Я знаю всё, — перебиваю я. — Я просто… интересовалась.

— Это…

— Я знаю, — говорю я. — Я много сказала. И ты не обязан отвечать прямо сейчас. Ты не обязан отвечать вообще.

Мы начинаем есть.

— Ты хочешь… — он замолкает. — Ты хочешь отношений?

Я улыбаюсь.

— Можно сказать и так, — признаюсь я. — Я знаю, что хочу тебя.

— Тоже хочу тебя, — шепчет он. — С тех пор, как… с тех пор, как я впервые увидел тебя. На уроке. Я думал, это просто… подростковое. Но это не прошло.

Я протягиваю руку через стол и накрываю его ладонь своей.

— Я знаю, — говорю я. — Я всегда это видела.

Его пальцы переплетаются с моими.

— Что теперь? — спрашивает он.

— Теперь, — говорю я, — мы заканчиваем наш ужин. Подумай о том, о чем мы говорили. 

— О чём?

— О том, — говорю я, сжимая его руку, — чего ты хочешь. Действительно хочешь. Не от меня — от себя. От своей жизни.

Он кивает. Медленно.

— А потом? — спрашивает он.

— А потом, — говорю я, — мы увидимся. На съёмках или… где-нибудь ещё. И ты скажешь мне своё решение.

— А если я не захочу ни о чем думать?

— Тогда мы останемся коллегами, — говорю я. — Ничего больше. Я не буду давить.

— А если… если я соглашусь?

Я улыбаюсь.

— Тогда, — говорю я, — мы узнаем, что из этого выйдет.

Мы допиваем кофе в тишине. За окном темнеет. Неоновая вывеска отбрасывает красные тени на наши лица.

— Поехали, — говорю я. — Я отвезу тебя домой.

Мы встаём из-за столика. Я плачу по счёту, не давая ему достать кошелёк.

Мы идём к машине. Садимся. Я завожу двигатель.

— Алина Сергеевна, — говорит он.

— Да?

— Спасибо, — шепчет он. — За всё.

Я кладу руку на его колено.

— Не благодари меня, — говорю я. — Просто… будь. Будь рядом.

Он накрывает мою руку своей.

— Я буду, — говорит он.

Мы едем через город. Улицы мелькают за окнами. Я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, чем всё это закончится.

Но я знаю одно — я не отпущу его.

Не сейчас.

Не после всего.

Я смотрю на дорогу и улыбаюсь.