«Gutta Sanguinea»
Дневник Саюри
[Запись 1]
Сегодня опять сказали, что у меня «лицо, как у бандитки».
Да хоть «морда» называйте, без разницы.
Да хоть «морда» называйте, без разницы.
Пялятся на мои отбеленные волосы и ресницы, как будто я нож достала на уроке. Юбка «слишком короткая», ногти «слишком длинные», смех «слишком громкий», всё у меня слишком.
Главное, что теперь ко мне не лезут эти солидные дядьки на остановке. Один уже пытался, когда я ещё ходила «нормальной девочкой». Тогда у меня не было ни выбеленных волос, ни дешёвых серёжек. И никому дела не было.
Сейчас зато всем есть дело, как я выгляжу.
Только Мари смотрит, будто я не мусор у ворот школы, а человек. Странная такая.
Только Мари смотрит, будто я не мусор у ворот школы, а человек. Странная такая.
[Запись 2]
Мари – прямо из рекламной листовки: идеальная школьница.
Форма выглажена, коса ровная, носки белее, чем мои зубы до того, как я начала курить.
Форма выглажена, коса ровная, носки белее, чем мои зубы до того, как я начала курить.
Но когда мы сидим на крыше и она раскладывает свое бенто, ворон вокруг больше, чем учеников на факультативе. Иногда у неё такое лицо… не милой отличницы. Будто она сквозь тональный крем видит, что у меня под кожей что‑то шевелится.
Сегодня она спросила:
— Саюри, тебе не страшно одной возвращаться ночью?
— Саюри, тебе не страшно одной возвращаться ночью?
Хотела отшутиться, что я сама как ночной кошмар и напугаю кого угодно. Но сразу вспомнила подвал у «старших», запах пота и спирта, когда дома оставаться нельзя, и рот сам сказал:
— Страшно, когда есть нечего. Ночь фигня.
Мари кивнула.
— Тогда приходи к нам. У нас никто не остаётся голодным. Папа так говорит.
— Тогда приходи к нам. У нас никто не остаётся голодным. Папа так говорит.
Звучало, как реклама идеальной семьи из телика. Но мне стало интересно, как может быть у нормальных семей.
[Запись 3]
Нормальный день, если ты, – я:
урок, замечание, драка.
урок, замечание, драка.
Какой‑то придурок из параллели решил, что может прижать к стенке первогодку и залезть ей под юбку. Все ржали, как стадо. Я подошла и зарядилa ему сумкой. Там три учебника, словарь и банка энергетика. Он сел на пол сразу, из носа хлынуло.
Учительница опять тащила меня к завучу.
— Ты же девушка! Почему ты ведёшь себя, как хулиган?
— Ты же девушка! Почему ты ведёшь себя, как хулиган?
Потому что у нас в школе, если не ведёшь себя, как хулиган, о тебя вытирают ноги. Но объяснять ей не стала.
После уроков Мари нагнала меня у шкафчиков.
— Ты всё время лезешь в драки, — сказала она.
— Ты всё время лезешь в драки, — сказала она.
— Я все время лезу туда, где никто, кроме меня, не лезет, — ответила я. — Кто‑то же должен.
Она опустила глаза, но уголки губ дрогнули.
— Ты добрая, — тихо сказала Мари. — Просто тебя никто не видит.
— Ты добрая, — тихо сказала Мари. — Просто тебя никто не видит.
Добрая бандитка, ха. Забавно.
Пусть будет так.
Пусть будет так.
[Запись 4]
Опять снилась фигня.
Не обычные кошмары про драки. Там всё просто, кто‑то кого‑то бьет, кто‑то валяется, крики, кровь. Нормальный двор.
А тут, будто я бутылка. Стеклянная, тонкая, как те, что мы сдавали, чтобы купить лапшу. И кто‑то медленно заливает внутрь горячую, густую жидкость. Стекло трещит, выпирает. По стенкам скользят тяжёлые капли, но не вниз, а как будто наоборо, изнутри наружу.
Проснулась вся мокрая, футболка прилипла к спине. Кожа чесалась, как после аллергии.
Рассказала в классе, как будто это тупой сюжет из хоррор-манги: «ха-ха, представляете, я лопаюсь, как воздушный шар». Все поржали, им всё равно.
Только Мари сидела, сложив руки на коленях, и смотрела серьёзно.
— Когда тело снится как сосуд… — сказала она. — Это плохой знак.
— Когда тело снится как сосуд… — сказала она. — Это плохой знак.
— Ты теперь ещё и шаманка? — спросила я.
Она промолчала.
Зато потом, на перемене, я увидела, как она что‑то записывает на полях своей тетради.
Зато потом, на перемене, я увидела, как она что‑то записывает на полях своей тетради.
[Запись 5]
После уроков Мари сказала:
— Пошли ко мне.
— Пошли ко мне.
Я уже открыла рот, чтобы сказать «дел по горло»: надо встретиться с ребятами у магазина, надо доделать задания, надо вообще хоть раз зайти домой… но на самом деле ничего такого не надо.
Мари стояла у ворот, аккуратная, как кукла, только глаза чуть ярче обычного.
— Папа будет рад, — сказала она. — Он давно хочет, чтобы к нам кто‑нибудь пришёл. Он… любит гостей.
Любит гостей. Странно прозвучало.
Я всё равно пошла.
Потому что других мест, где меня ждут, нет.
Потому что других мест, где меня ждут, нет.
И ещё… сегодня в раздевалке заметила странную штуку: на внутренней стенке моего шкафчика было маленькое темное пятно. Как будто кто‑то прикоснулся грязным пальцем. Провела по нему ногтем, показалось, что оно мягкое.
Наверное, просто ржавчина.
Или я уже докрутила себя хоррорами.
Или я уже докрутила себя хоррорами.
Пишу это на ходу, телефон трясётся в руке.
Мари идёт рядом, что‑то весело рассказывает, а я почему‑то думаю о том сне, где я бутылка, и кто‑то ждёт, когда я наконец тресну.
Мари идёт рядом, что‑то весело рассказывает, а я почему‑то думаю о том сне, где я бутылка, и кто‑то ждёт, когда я наконец тресну.
Дом Мари
Скрипучие половицы старого дома Мари пели под босыми ногами Саюри. Между досок темнели щели, как узкие рты, из которых вот‑вот должно было что‑то проступить. Воздух в длинных, тусклых коридорах был густым, как стоячая вода, и пах пылью и сухими травами. Тени за бумажными сёдзи казались живыми существами.
И всё же, несмотря на холодок, бегущий по спине, Саюри была благодарна: семья Мари окружила её таким искренним теплом, что девушка впервые почувствовала себя желанной гостьей
Внезапно в тёмном проёме двери Саюри увидела его. Чёрный человек с провалами на месте глаз и рта. Худые, костлявые ноги были обуты в старинные соломенные сандалии. Крик застрял у Саюри в горле, превратившись в тихий всхлип. Когда она вновь подняла глаза, фигуры уже не было.
— Это всего лишь дедушка, — успокоил её отец Мари. — Он болен, но иногда выходит посмотреть, кто пришёл.Gutta-Sanguinea.docx
Он участливо посмотрел на Саюри.
— Мари говорила, что у тебя были трудности? Что ты живёшь… в банде, на улице?
— Её все в школе считают хулиганкой, но у неё золотое сердце! — быстро вмешалась Мари.
Саюри фыркнула, машинально поправляя выбеленные пряди, но спорить не стала.
На десерт вынесли один‑единственный плод на фарфоровом блюде. Он лежал, словно капля застывшей крови дракона, набухшая и тяжелая, как будто её только что отделили от чего‑то живого. Его гладкая кожица, казалось, тускло пульсировала в свете лампы.
Аромат был почти осязаемым, он проникал под кожу, обещая неземное блаженство, и рот Саюри наполнился слюной. На самой верхушке плода, там, где кожицу касался свет, дрожала крошечная прозрачная бусина сока.
— Gutta Sanguinea, — прошептала Мари.
Саюри съела плод, и сладость растеклась по языку неописуемым райским вкусом. На секунду ей показалось, что она снова в том сне: внутри становится жарко, густо, плотно, но это ощущение утонуло в приливе вкуса.
Ночью она проснулась от ужасного давления, будто её тело стало сосудом, который наполняли горячим свинцом. Кожа на раздувающихся руках и ногах натянулась, как пергамент, а на её поверхности ядовитой росой выступали и набухали багровые бусины. Казалось, тело наконец вспомнило сон: оно больше не принадлежало ей, оно всего лишь сосуд, в котором что‑то дозревает, пока не прорвётся наружу.
Она попыталась встать, но ледяная рука Мари, неожиданно тяжёлая, уложила её обратно.
— Тише, — прошептала подруга. — Мы ведь говорили, дедушка болен. Болезнь Рейнфельда. Он очень древний и не может есть сам. Раньше мы убивали, но из‑за этого приходилось постоянно переезжать с места на место. И тогда папа создал Gutta Sanguinea! Он просто вытягивает всю кровь на поверхность, и от человека потом ничего не остаётся. Идеальная селекция!
— Идеальная… что? — выдохнула Саюри, чувствуя, как под кожей что‑то тихо лопается одна за другой.
— Селекция, — почти ласково повторила Мари. — Он сравнивает людей с сортами. Говорит, некоторые дают особенно красивый выход.
Мари наклонилась ближе, разглядывая кожу Саюри.
— Теперь ты и правда похожа на тот гриб, Hydnellum peckii. — Она сказала название так, будто пробовала вкус на языке. — Гриб‑пирожное. Прекрасна, как же ты прекрасна, Саюри!
Она улыбнулась, и зубы её стали длинными и острыми, а глаза отражали тусклый лунный свет, как кошачьи.
— Не бойся, больно не будет. Ты нам очень поможешь. Мы‑то можем прокормить себя сами, а дедушка — нет.
Последнее, что почувствовала Саюри, — это тихий хлопок в собственном глазу. Что‑то горячее брызнуло изнутри, мир окрасился в багровый цвет, а чьи‑то холодные губы беззубыми деснами принялись жадно высасывать горячую кровь из лопающихся папул на её коже.
Школьные слухи
В учительской пахло растворимым кофе и мокрой тряпкой. Вдоль стен стояли шкафы с папками, на торцах которых значились фамилии, будто надгробные плиты.
— Она просто сбежала, — говорила классная, прижимая к груди папку с личным делом Саюри. — Для таких девочек это нормально. Связи, плохие компании…
Завуч кивала, но глаза её то и дело скользили к окну, за которым просматривался школьный двор. Там, у ограды, обычно сидела Саюри с накинутой на плечи курткой, с телефоном в руке, в вечном облаке дешёвых духов. Теперь лавка пустовала.
— Родителей толком нет, адресов нет, — продолжала завуч. — Мать не выходит на связь. И вообще, с такой внешностью…
Слово «внешность» она произнесла с тем же выражением, с каким говорила «наркотики».
В коридоре шёпот расползался по стенам, цепляясь за дверные косяки.
— Говорят, её видели ночью на станции.
— Нет, наоборот, говорят, её нашли где‑то в доках, без…
— Да ладно тебе, никто не находил. Если бы нашли, уже бы всё у нас в чате писали.
— Нет, наоборот, говорят, её нашли где‑то в доках, без…
— Да ладно тебе, никто не находил. Если бы нашли, уже бы всё у нас в чате писали.
Никто не знал, что случилось, но все точно знали, какая она была.
— Она сама напросилась, — сказала девочка с аккуратным бантом на голове. — С такой юбкой и лицом…
— А ты слышала, — перебила её другая, — что перед этим она всё время разговаривала с той тихоней, из отличниц?
— С Мари? Да ну, Мари-то нормальная. Её родители даже на собрания ходят.
— Тем более странно. Говорят, Саюри чуть ли не ночевать к ней собиралась.
В женском туалете на третьем этаже кто‑то заплакал.
— Хватит, — сказала девочка у зеркала, поправляя чёлку. — Сейчас натечет, косметика вся поплывет.
Её подруга стояла, прижавшись спиной к плитке.
— Я просто… вчера видела её шкафчик.
— Я просто… вчера видела её шкафчик.
— И что?
— Там внутри… — она понизила голос. — На форме были какие‑то пятна. Тёмные. Как будто кто‑то разбрызгал сок. Только запах… не сок.
У зеркала фыркнули.
— Воображение. Ты слишком много смотришь эти страшилки. Сегодня так, завтра скажешь, что в кабинете музыки живёт девочка без лица.
— Воображение. Ты слишком много смотришь эти страшилки. Сегодня так, завтра скажешь, что в кабинете музыки живёт девочка без лица.
Подруга упрямо покачала головой.
— А ещё… — Она сглотнула. — У двери ее шкафчика пол прямо как будто вздулся. Я наступила, а звук такой, будто что‑то внутри лопается. Как прыщик, только под ногами.
— А ещё… — Она сглотнула. — У двери ее шкафчика пол прямо как будто вздулся. Я наступила, а звук такой, будто что‑то внутри лопается. Как прыщик, только под ногами.
Повисла тишина.
— Это старая школа, — наконец сказала девочка у зеркала. — Здесь всё вздувается и лопается.
Сначала говорили, что Саюри уехала в другой город «с каким‑то парнем на мотоцикле». Потом, что её поймали и отправили «в спецучилище». Затем — что она покончила с собой на заброшенной платформе.
Но ближе к концу семестра появился более устойчивый вариант.
— Ты слышал? — шептали в углу класса, пока учительница писала даты на доске. — Если ночью остаться в раздевалке одной и открыть её шкафчик, там появятся капли.
— Чего?
— Капли, говорю. Как маленькие капли крови, только они не стекают вниз, а наоборот, выпирают наружу. Растут.
— Фу, бред.
— Нет, серьёзно. Моя подруга из параллели видела. Говорит, тронула одну, а она лопнула, и потом всю ночь казалось, что кожа зудит изнутри.
Кто‑то прыснул от смеха, кто‑то фыркнул. Но после уроков почти никто не задерживался в раздевалке.
марш крови
элис пишет
вампиры
японский хоррор
