Хайк 

Ответ: Это интересный этический вопрос. Классическая супервизия обычно требует записи сессии для подробного разбора случаев. В то же время для меня запись и публикация сессии в любой форме - это нарушение приватности клиента. Я не готов жертвовать конфиденциальностью ради формального подтверждения квалификации. Как следствие, в случае необходимости супервизии я ограничиваю ее устным пересказом кейса в обезличенном виде и уделяю время своим чувствам, саморефлексии, или конкретному вопросу «как терапевту можно поступить в случае А, если есть обстоятельства Б».

Такая необходимость возникает не каждую неделю, и как следствие, расписания супервизий в такой форме, какую требуют, например, сайты-агрегаторы для психологов, у меня нет.

Кроме того, супервизор не обязательно обладает знаниями выше моих. Найти наставника, который в действительности будет лучшим профессионалом в конкретной узкой нише (например, работа с нейроотличными и травмой одновременно), крайне сложно. Я считаю свою квалификацию достаточной благодаря полученному образованию, жизненному опыту и наблюдательности, саморефлексии, которую я постоянно развиваю, и главное, результатам полевой работы.

Это не значит, что я работаю в вакууме. За последнее время я стал чаще использовать интервизии для того, чтобы «сверять часы» с коллегами и понимать, что я все еще в адеквате и обладаю точной информацией о происходящем. Наконец, я волонтер в Нейросети, а Нейросеть собирает анонимные отзывы от клиентов. У меня есть также собственная форма сбора отзывов, жаль, что ее редко замечают в моем Телеграме.

Также регулярность и успешность супервизий - это вопрос перетрат на формальные процессы. Мне бы не хотелось как нарушать приватность клиента (и собственную приватность) в любой форме, так и перекладывать на клиентов стоимость супервизий, которые мне не помогут. В конце концов, цель супервизии - еще и обучение, а не только внешний контроль.

В продолжение предыдущей статьи с моим недавним интервью. 

Давайте разделим понятия «доказательность метода» и «результат для конкретного человека». Да, EMDR и КПТ считаются «золотым стандартом». Но у них есть ограничение: это чисто поведенческие методы. Они великолепно лечат поведение, но не всегда добираются до причины такого поведения.

Ко мне часто приходят клиенты, которые уже прошли специалистов по КПТ, но не вылечились, поскольку поведенческие фишки убирают симптомы, не затрагивая глубинную причину личностного конфликта. К счастью, мой подход не ограничивает меня в выборе методов решения этой задачи.

Я использую язык метафор, теорию архетипов, юнгианские концепции, и так далее, восполняя недостающую половину решения. Сухие научные цифры не всегда могут достучаться до эмоционального центра, а метафора позволяет обойти защиты. Зачастую именно благодаря языку архетипов клиент начинает понимать себя не как «набор симптомов», а как целостную личность в процессе развития.

Это не отменяет упражнения из поведенческих методик, если они нужны в моменте. Но краеугольным камнем для меня является не следование протоколу, а результат. Если клиент преодолевает посттравматическое состояние и проживает кризис — метод работает, независимо от того, насколько он популярен в академических кругах.

Я достаточно давно не обновлял свой Бусти, поскольку был занят практическими консультациями и полевой работой. Но хочу и здесь, на своем ресурсе для донейшна, выложить недавнее интервью для студентки московского ВУЗа. 

Ответ: Я сознательно отказался от формального тестирования в пользу глубокого анализа жизни и поведения клиента. Почему? Классическая психометрия часто оказывается ограниченным инструментом, особенно, когда речь идет о нейроотличных людях.

Стандартные тесты содержат общие вопросы, на которые клиент дает общие ответы. Их легко обмануть — сознательно или бессознательно. Клиент может пересчитывать свои ответы в пользу большего благополучия, потому что хочет казаться успешнее, или наоборот, усиливать симптомы, чтобы получить помощь.

Часто я сталкиваюсь с ситуацией, когда клиент говорит: «Я не в порядке», а тест показывает норму. Или наоборот, по шкале депрессии все плохо, но в жизни человек функционирует более или менее сносно.

Вместо цифр я использую контекст. В живой беседе вопросы, аналогичные тестовым (например, признаки ПТСР), озвучиваются естественно. Мы обсуждаем их как признаки травматических состояний, и это позволяет подсветить проблемы, которые клиент диссоциировал или не замечал. Я смотрю на объективные изменения в жизни: вернулся ли человек к работе, наладил ли сон, смог ли выстроить границы и так далее.

Психометрия снимает часть ответственности за оценку с врача или психотерапевта, перекладывая её на бланк. Но мне не нужно ставить официальные диагнозы по шаблону. Как психоаналитик, я беру эту ответственность на себя. Такая методика требует от клиента развитой вербальности, а от меня - вдумчивой сосредоточенности, но умение слушать в любом случае хороший навык для любого терапевта и моя сильная сторона.

Человек и социум постоянно оказывают взаимное влияние друг на друга. И та группа людей, с которой мы проводим больше времени, в результате сильнее влияет на нас. Если мы занимаемся важной деятельностью, и при этом входим в коллектив, волей-неволей наша психика начинает подстраиваться под социальные нормы этой деятельности. 

Эти аксиомы социальной психологии объясняют как профессиональную деформацию, так и законы референтной группы, и правила, с которыми человек выходит из кровной семьи. 

При этом, часть коллективов можно назвать весьма причудливыми по социальным нормам и внутренним законам. Например, государственная и коммерческая корпорации будут сильно различаться по поведению внутри коллективов: и то, и другое представляет из себя своеобразную субкультуру. Если работник переходит из одной сферы в другую, он сразу почувствует разницу. Не обязательно эта разница его порадует. Сформировавшись в одной культуре, можно остро ощутить свою "инаковость" в другой культуре. 

Переход в другую семью или создание новой ячейки общества тоже вызывает у психики шок, если правила этих семей сильно различаются. 

Но со временем, откуда бы человек ни пришел, он начинает проникаться правилами новой для себя социальной культуры. Если у него слабо выражен механизм социальной адаптации, этот процесс будет медленным, а если человек конформен и легко проникается чужими взглядами, деформация его мышления произойдет быстро. 

И вот тут нужно последить за собой. При переходе из субкультуры в субкультуру (неважно, семья ли это, работа или новый коллектив танцевального кружка) можно угодить в токсичные условия, забирающие энергию, не подходящие по принципам, и постоянно "капающие на мозги", в результате чего произойдет травматическая адаптация к плохому, например, по типу стокгольмского синдрома или кПТСР. Может понадобиться диссоциативная защита или маскинг. А главное, что после освобождения из подобной ментальной тюрьмы и возвращения в более приятные условия потребуется много времени и упорной работы на обратное, то есть на адаптацию "к хорошему" и отказ от установок, подхваченных в токсичном коллективе. 

Моя обычная рекомендация  - не пытаться оставаться в неподходящих себе социальных условиях до момента, когда механизм адаптации сработает и сформирует травматические защиты. Такие работы, партнеры, учеба и так далее могут быть временным вариантом и переживаться как неприятная часть жизни, но у такого этапа должен быть обозримый конец. "Притереться" и "притерпеться" - плохие решения, если предполагается делать это годами в неблагоприятной обстановке. 

У ребенка есть свойство спокойно играть и заниматься своими абсолютно неважными личными делами в случае, если он ощущает себя в безопасности. Теряя это ощущение, ребенок не может позволить себе игру. 

Точно так же это работает и для взрослых. Вырастая и травмируясь, сталкиваясь с нарастающей тревогой, человек теряет спонтанность. У него появляется внутренний цензор, диктующий, что именно нужно сделать в свободное от работы и важнейших потребностей (вроде приготовления еды) время. Цензор запрещает заниматься своими делами, увлекаться хобби или проводить время в праздности, читая книгу. И вот человек уже не может жить, как свободный и счастливый ребенок - то есть, позволить себе просто наслаждаться каким-либо процессом. 

Если хобби требует ежедневных действий, глубокого погружения, медленных изменений, оно вылетает из расписания дня первым. Ведь генерализованная тревога не предполагает, что мы можем построить долгосрочный план на будущее, она говорит нам, что для начала нужно выжить в моменте. 

За ним следуют возможность спокойно почитать книгу или посмотреть фильм, особенно, если не сделана работа, уборка или другие вещи, которые внутренний цензор подсовывает психике как более важные. При этом реальная важность этих действий зачастую вымышлена - суть явления в том, что тревога не позволяет сознанию надолго отвлечься от поиска опасности, погрузившись в приятный контент и оставаясь в неподвижности. 

Возвращение в жизнь человека спонтанных развлечений - это, по сути, сигнал о снижении уровня тревоги. 

Спорынья - это ядовитый для человека род грибов, паразитирующий на злаках, в том числе на ржи. 

В средние века о токсическом воздействии спорыньи никто толком не знал, и пораженными этим грибком злаками отравилось множество людей. 

Так вот, общение с токсичными родственниками в детстве, токсичными партнерами в старшем возрасте, взаимодействие с разного рода травмирующими наставниками, ситуациями, начальством, можно условно сравнить с отравлением спорыньей благодаря одному очень заметному изнутри психической травмы факту. 

Любимые хобби, предметы, одежда, - все эти ресурсы могут быть  отравлены токсической ситуацией. После подобного заражения человек теряет доступ к тому, что он любил раньше, какую прическу носил, как строил дом и в какой области работал. Он начинает говорить о том, что музыка ассоциируется у него с мамой, которая заставляла его играть на пианино по несколько часов в сутки, или учительницей, бившей его по пальцам. Как следствие, детская травма перекрывает необходимый для развития кислород тому факту, что клиент когда-то пошел в музыкальную школу добровольно и действительно хочет играть на фортепиано. 

Расставшись с партнерами, люди начинают ощущать, что в обстановке дома слишком многое ассоциируется с "бывшими" и они хотели бы абстрагироваться от этих воспоминаний. Это касается также и родительских семей: продажа дома, где человек вырос в травматичной ситуации, часто происходит по принципу "лишь бы сбыть имущество с рук и никогда к нему не возвращаться". 

Однако, из-за отравления травмой человек может потерять связь с критическими для себя ресурсами. Это касается как ежедневных рутин, так и занятий, приносящих энергию. Травма созависимости, например, может "съесть" возможность продолжать работу, играть в игры, заниматься волонтерством, воспитывать детей или гулять с собакой, если все это раньше ассоциировалось с отношениями и не воспринимается как занятие, отдельное от личности бывшего партнера. Вместе с отсутствием конкретного человека на выходе из созависимых отношений легко утратить связь с тем, что раньше поддерживало жизнь и мотивацию. Говоря образно, человек не может съесть рожь на собственном поле и получить от нее энергию. И пострадать таким образом может буквально любой ресурс. 

Решение такой ситуации - освобождение ресурса от ассоциации с травмой, то есть, очистка условной ржи от спорыньи. 

Классический способ этого добиться, которым пользуются все - попытки выбросить себя из обстановки, связанной с травмой. Да, это не опечатка. В первую очередь человек меняет обстановку, уезжает, бросает секции и кружки, выкидывает вещи, то есть бежит от воспоминаний о травматическом эпизоде, опасаясь отравляющей обстановки. Это может быть верным путем в случае, если спорынья отравила не всю рожь, а ту часть, от которой можно отказаться. 

Мои наблюдения за клиентами показывают, что чаще всего сила воли покидает нейроотличных людей во времена обучения в ВУЗе (или колледже, реже курсах). 

Это связано с общими учебными проблемами - предыдущий пост о них здесь https://boosty.to/hayksheart/posts/ce1234f4-213e-46e5-aace-31905daa942c?share=post_link

В школе нейроотличный человек обладает двумя противоположностями. С одной стороны, на него оказывают давление учителя, родители и общая дисциплина. Замыкаясь в этой системе, как в тюрьме, ребенок учится "заставлять себя". С другой стороны, если по любой причине давления нет, ребенок может построить свою учебную траекторию и самостоятельно справляться с тем, как ему, например, сдавать обязательные экзамены. 

И вот, когда ребенок взрослеет и переходит в ВУЗ, у него в голове не оказывается готовой схемы, как взаимодействовать со средой, где а) часто нет порядка и никто не дисциплинирует взрослых людей извне, б) все равно существуют обязательные экзамены, только теперь их больше и каждый сдается по схемам, запланированным целым рядом преподавателей. 

С одной стороны, он выходит из внутренней тюрьмы, а с другой - остается в системе внешней оценки. 

И вот здесь-то и может произойти кризис воли. Схема предполагает цепочку самозаставлений. И некоторое время взрослеющим нейроотличным удается себя заставить, после чего их психика истощается и отказывает людям в таком способе мотивации. Мотивация у нейроотличных людей намного чаще требует определения собственных интересов и оптимальных путей познания, но таких схем у нейроотличного, как правило, нет. 

Если при этом человек закончил школу с приличными отметками, или является обладателем выраженного перфекционизма, снижение успеваемости поднимет общий уровень тревоги. Если он зависим от родителей, которые будут судить его по все тем же оценкам, это только усиливает панику. 

Как следствие, учеба становится таким напряженным действием, что нейроотличные а) часто страдают от депрессии, тревоги или усиления различных защит на этом этапе, б) берут академические отпуска, думая, что после отдыха легче возьмутся за работу, в) обращаются к психиатрам и психологам именно с целью "починить" рабочую мотивацию. 

Последний способ можно назвать адаптивным. Таблетки помогают снизить тревожно-депрессивные симптомы, а психолог - перестроить схему учебы так, чтобы она предполагала меньше попыток "заставить себя", то есть положиться на уже отсутствующий волевой процесс, и больше индивидуальной мотивации. 

Одно из самых необходимых действий на протяжении жизни любого человека - это обучение. Как следствие, образовательные курсы, школы, высшие учебные заведения так или иначе заточены под "человека среднего", их целью является обучение подавляющего большинства людей. Этот принцип дополняется равнением на нижнюю планку успеваемости, то есть на условного ученика без особых талантов, со средними способностями. Любой тип нейроотличного, будь то интеллектуальный или физический гений или аутист с высокой потребностью в поддержке, неизбежно выпадает из этой шкалы. 

Нейроотличные нуждаются в возможности составить индивидуальную учебную траекторию. Такая возможность отчасти реализуется, например, в домашнем обучении - если кому-то повезло обучаться на дому. Некоторые школы относятся более или менее лояльно к выбору программы. Есть также детские садики, устроенные по системе Монтессори или иной программе, где у ребенка есть выбор, как и чему учиться. 

Но если родители нейроотличного ребенка, к примеру, не заинтересованы в индивидуальной учебной траектории, условный гений рискует попасть в престижную школу для одаренных и не справиться с повышенной нагрузкой, особенно в предметах, где у него нет специнтереса. А человек с высокой потребностью в поддержке отправится в коррекционную школу, которая поставит клеймо на его дальнейшей жизни. 

Главное, к чему приводит "усредненное" обучение - это необходимость сдавать экзамены по государственным, жестко заданным нейротипичной системой стандартам. К сожалению, даже если среднестатистическая школа научит ребенка учиться, экзамены - не об этом. 

С индивидуальной учебной траекторией тоже могут быть проколы. Например, взрослые нейроотличные, как правило, не доверяют своему выбору средств и методов обучения. Например, чтобы изучить химию или физику, некоторые нейроотличные охотно выбрали бы детский учебник или игровой набор, но вместо этого предпочитают солидные ВУЗовские учебники, в итоге оставаясь совершенно беспомощными перед лицом сложных формулировок и откровенной скуки, которую эти учебники вызывают. И наоборот, очень часто ребенок или подросток, освоив свой специальный интерес на уровне школы, нуждается во "взрослом" опыте и уровне информации, но педагоги обычной школы и родители редко учитывают этот факт. Далее неверный выбор материалов начинает влиять на уровень осознанности нейроотличных детей и взрослых: покидая стены стандартного учебного заведения, в том числе ВУЗа, они по-прежнему не умеют учиться. 

Пути преодоления проблем с обучением могут показаться сложными. Вместе с тем, они открывают широкую дорогу для интересных экспериментов. Вот основные тезисы: 

1. Нейроотличным детям и взрослым можно и нужно много экспериментировать с методами обучения. Цель любого метода - добиться понимания предмета (физических законов, формул, сочетания элементов в химии и так далее). В этом кому-то поможет бодидаблинг с репетитором, кому-то просмотр учебных видео, кто-то будет успешен, если работает в группе и использует динамику этой группы, а другим нейроотличным необходимо учиться в одиночку. В качестве учебных пособий современные видеоматериалы и компьютерные тренажеры позволяют решить почти любую задачу. Но может оказаться и так, что старый дореволюционный или зарубежный учебник принесет больше пользы. Не стоит ограничивать себя в путях понимания законов вселенной - именно это понимание в дальнейшем позволит справляться с жизненными задачами. 

Среди всех симптомов, которые нейроотличные люди испытывают на себе, исполнительная дисфункция - ведущий по причинению тайного ущерба.

Если сократить физиологическое и нейропсихологическое описание этой дисфункции, получится неспособность рассчитать время, необходимое для выполнения определенной рутины, отсутствие мотивации для того, чтобы приступить к работе (и как следствие, прокрастинация, поглощающая в том числе значимые для карьеры или учебы действия), плюс недостаточная концентрация на задании.

Часто этот симптом обсуждают в рамках домашних дел вроде уборки и ухода за собой. Однако, в первую очередь такое поведение не радует представителей школы, ВУЗов и трудоустройства. А увернуться от таких аспектов системы, заточенных под "нормативную психику", достаточно сложно.

Благодаря исполнительной дисфункции нейроотличные могут сменить ряд рабочих мест просто потому, что наступает время, когда они не в состоянии концентрироваться на поставленных задачах, и эту потерю мотивации не обойти (ни внешний контроль, ни принуждение, в том числе личные волевые механизмы, не работают). Исполнительная дисфункция принуждает людей заваливать экзамены, которые они могли бы с легкостью сдать, правильно рассчитав время на подготовку и сумев ее начать. Кроме негативных последствий от невыполненных планов, такая дисфункция вызывает у своих носителей стыд, самообвинения и сверху прикладывает негатив от руководителей или семьи.

И вместе с тем, мало кто из нейроотличных понимает, что именно приводит их к провалу. Легко отследить, например, факт затягивания работы до наступления дедлайна, когда адреналин добавляет желания прекратить прокрастинацию. Но дальше понимания механизмов прокрастинации уходят только наиболее сознательные нейроотличные.

При этом классические методы воспитания силы воли не только не работают, но и травмируют в случаях неправильного применения.

Оптимальные для нейроотличных способы борьбы с исполнительной дисфункцией:

1. В первую очередь это создание изначально щадящих условий для учебы и работы. Система ценностей в нейротипичном сообществе все еще неповоротлива и заточена на то, что действие должно проделываться "потому, что надо", "потому, что учитель так сказал", а не потому, что содержание действия интересно для работника или ученика. Тем не менее, уже существуют пути, по которым можно пройти через формальности (такие, как аттестация) с минимальными потерями. Это курсы, разбитые на короткие занятия, возможность выбрать новаторские темы для дипломов, увлекательные детские и взрослые лаборатории, альтернативные учебники, удаленная работа и обучение и многое другое.

Хочу коротко отразить свою позицию насчет того, чего же должен достичь клиент психотерапевта. 

Целью психотерапии не является идеальная адаптация клиента в обществе. Такая цель создала бы ряд сложных вопросов: в каком именно обществе нужно адаптироваться? Не попадаем ли мы таким образом в ситуацию маскинга? Могут ли эти люди запрещать клиенту ковыряться в носу? 

Целью психотерапии не может быть попадание клиента в клуб "хороших людей". Иначе пришлось бы разбираться в понятиях плохого и хорошего, а главным вопросом стало бы - а судьи кто? 

Целью психотерапии являются радость от процесса жизни и личная продуктивность в том объеме, в котором клиент хочет быть продуктивным.