creator cover igor bekshaev

igor bekshaev

справочник по Новому Завету
igor bekshaev
1
subscriber

About the creator

Здесь будут собраны и дополняться комментарии автора на Писания большей частью Нового Завета. Для удобства читателей в первой записи размещено, и так же будет редактироваться, меню, позволяющее легко найти нужный комментарий. Тексты толкований будут помещаться здесь по мере написания или редакции прежде уже написанных и опубликованных в прочих местах.
Мтф 1 ; Мтф 2: 1-12 ; Мтф 2: 13-23Мтф 3: 13-17Мтф 3: 1-17 ;  Мтф 4: 1-11 ; Мтф. 4: 18−23Мтф 4: 18-25 ;  Мтф 5: 1-12 ; Мтф 5: 13-19 ; Мтф 5: 14-19 ; Мтф 5: 1-48 ; Мтф 6: 1-21 ;   Мтф 6: 14-19 ; Мтф 6: 14-21 ; Мтф.6: 22−33 ( 1 , 23 ) ; Мтф 7: 7-12 ; Мтф 8: 19−22  ; Мтф 8; 31-32 ; Мтф 9: 1-8 ; Мтф 10: 1-8 ; Мтф 10: 28Мтф 10: 37Мтф 11: 1-19Мтф 12: 24-37 ; Мтф 13: 44-54Мтф 13:54−58  ; Мтф 14: 14-32Мтф 16: 18 ; Мтф 16: 20-24Мтф 16: 24-28 ; Мтф 17: 14-23 ; Мтф 17:24 – 18:4 ; Мтф 18: 23-35 (1; 2) ;
Мк 1: 4-11  ; Мк 2: 1-12Мк 2: 23-28 - 3:5 ; Мк 4: 1−14 ; Мк 4: 11-12 ; Мк 5: 1-20 ; Мк 6: 30-46 ; Мк 6: 41-51 ; Мк.8: 34−38Мк 8: 34 – 9: 1 ; Мк 9: 3-9 ;  Мк 9: 42-50 ; Мк.11: 27−33
Лк 2 8-18 ; Лк 2: 22−24 ; Лк 3: 7−14 ; Лк 5: 18-24Лк 5: 27-30 ; Лк 6: 31-35 ; Лк 7; 36-50Лк 8: 5-15 ; Лк. 8:16−21 ; Лк 10: 1-15 ; Лк 10: 25-37 ; Лк 11: 21-26 ; Лк 12: 2−12 ; Лк 12 : 4-5 ; Лк 12: 13-31 ; Лк 13: 1−5, 31−34 ; Лк 15: 11−32 ; Лк 16: 1-9Лк 16: 10-15 ; Лк 16: 19-31Лк 17: 5-10 ;

Ин 2: 1 ; Ин 4:6−28 ; Ин 6: 16-33 ; Ин 6; 56-71Ин 7: 14-19Ин 8: 31-42 ;   Ин 10: 24-39 ; Ин 11 ( 1 ; 2 )  ; Ин 14: 6 ;
Деян 6: 1-7 ;
Иак 1: 19-27 ; Иак 2; 14-26 ;
Рим 2: 14-29 ; Рим 5: 10-16Рим 7: 7-12
1 Кор 2: 20-21 ; 1 Кор 3: 9-17 ; 1 Кор 4: 9-16 ; 1 Кор 6: 12-20 ; 1 Кор 6: 16-18 ; 1 Кор 7: 29-311 Кор 8:8 – 9:2 ;  1 Кор 10: 14-21 ; 1 Кор 10: 23−28 ; 1 Кор 11: 4-16 ; 1 Кор 11: 31 – 12: 6; 1 Кор 12:1 – 14:1 ; 1 Кор 12: 28 - 13: 8 ;

2 Кор 3: 12-19 ; 2 Кор 5: 1-102 Кор 10: 7-18 ;  
Гал 3: 8-19 ; Гал 3: 19-29Гал 3: 23-29 ; Гал 4: 4-7 ; Гал 5: 19 – 6:2 ;
Еф 2: 11-22 ;
Флп 2: 1-11 ;
1 Фес 5: 1-8 ;
1 Тим 1: 1-7 ; 1 Тим 6: 11−16 ;

2 Тим 1: 132 Тим 2: 1−10

Евр 1-13 ; Евр 1-2 ; Евр 2: 11-18 ; Евр 5:1 – 9:28Евр 12; 4-5 ;

Откровение Иоанна Богослова ;
В.З:  Быт 1-11 Иов ; Иов 42: 11 ;



 
All posts
All time
All tags
Available to everyone
Oct 21 22:59
Иов 42: 11; 1 Кор 6: 16-18 ; Евр 12; 4-5
На примере книги Иова мы уже говорили о том, что религии с давних пор пытались осмыслить страдания, найти им объяснение в свете оправдания Бога, но всегда выходило одно и тоже. Страдания объявлялись наказанием, которое Бог посылает людям за их грехи. Ясно читаемое несогласие Иова с такой постановкой вопроса почти всегда в религии игнорируется или не замечается вовсе.
В официальных толкованиях, как правило, делается акцент на то, что Иов «всем сердцем жаждет встретиться со своим Творцом», даже понимая, «что друзья его рассуждают вполне верно». Еще бы не «верно», если других вариантов просто не предусмотрено. Раз уж Бог всемогущ и абсолютен, что означает — может абсолютно всё, то вывод напрашивается сам собою — может, но не хочет. И почему не хочет, тоже ясно. Все грешные, кроме наказания, ничего не заслуживают. Или хочет, например, испытать. Рандомно, как сейчас говорят. Тыкнет божественным пальцем — вот этого особенно люблю, сейчас начну испытывать, тут и начинается. Со времен Иова и гораздо дальше вглубь времен система «утешений» за страдания не претерпела существенных изменений. Как и друзья Иова, практически любой священник предложит «помянуть свои грехи», чтобы найти в них корень бед. Люди, конечно, вспоминают, входят в требуемый режим «покаяния», а дальше кающийся грешник живет в сопровождении двух установок. Бог его очень-очень любит, но настолько ненавидит его грех, что может растоптать окончательно. То есть сделать еще хуже, невыносимее. Как Иову.
Основная предпосылка между тем в подобных рассуждениях и умозаключениях остается прежней, как у друзей Иова: мы о Боге ничего по сути не знаем. А не зная, можем только одно — наращивать умозрительно Его мощь и возможности. «Кто кроме Его промышляет о земле? И кто управляет всею вселенною? … К Богу должно говорить: я потерпел, больше не буду грешить. А чего я не знаю, Ты научи меня; и если я сделал беззаконие, больше не буду. По твоему ли рассуждению Он должен воздавать?» (Иов. 34). С другой стороны, совершенно очевидно, что наказание является весьма действенным инструментом воспитания. Апостол Павел цитирует Псалтырь, поучая своих слушателей сносить наказания с терпением и пониманием: «Вы еще не до крови сражались, подвизаясь против греха, и забыли утешение, которое предлагается вам, как сынам: сын мой! не пренебрегай наказания Господня, и не унывай, когда Он обличает тебя. Ибо Господь, кого любит, того наказывает; бьет же всякого сына, которого принимает» (Евр 12; 4-5).
Богословским языком трудно выразить, как «механически» от Бога человеку достаются испытания в виде наказаний. Наиболее «гуманной» версией считается та, что Бог просто «отворачивается» от грешника, а дальше тот сам попадает в лапы зла. В наиболее же жесткой версии Бог прямо-таки насылает на человека злых духов. Если говорить о наказании за очевидные грехи, то апостол Павел довольно внятно рассказал, как оно происходит: «Или не знаете, что совокупляющийся с блудницею становится одно тело с нею? ибо сказано: два будут одна плоть. А соединяющийся с Господом есть один дух с Господом. Бегайте блуда; всякий грех, какой делает человек, есть вне тела, а блудник грешит против собственного тела» (Кор. 6: 16−18). Над этим фрагментом сонмы богословов постарались нагородить самого невероятного, чего только не навыдумывали, но у Павла, конечно, все просто. И «грех против тела» совершенно очевиден. Как и «одно тело» — яснее некуда.
Подцепите какую-нибудь заразу, кто вас лечить будет, прямо говорит Павел. Антибиотиков тогда не было, «венерические» болезни были самым настоящим бичом. С очевидным грехом и «вне тела» все тоже достаточно понятно. Оскорбил кого-то, он тебе отомстил. Верующий человек не против такого рода наказания, даже не вникая в «механику» его совершения. Обычно в ней ничего «божественного» не обнаруживается. Однако вопросы ответственности за страдания, в основном, касаются невинных. Есть ли в них хоть какой высший смысл? И самое главное: может ли Бог их прекратить, видя, что страдают очевидно же невинные? Можно ли умолить Бога прислать «двенадцать легионов ангелов» для защиты невинного от зла, как о возможности чего для Себя говорил Христос? (Мтф. 26:53).
В крайнем выражении вопрос следует поставить так: можно ли всю эту «невидимую брань» вывести в видимый мир? Хотя бы отчасти, чтобы совсем невинные не страдали? Христиане нередко акцентируются на технике подобного вымаливания. Чтобы Бог откликнулся, считается, что молиться должен праведник. И как бы христианские проповедники не настаивали, что в таком случае «может выразиться высочайшее проявление Божьей любви», разум все равно спотыкается. Слишком много безнаказанного зла, а единичные возможные случаи с помощью праведника общей картины не меняют. С представлением о Боге как о всемогущем начальнике, который все может, но «ждет, когда люди раскаются в грехах», религии внятного ответа на этот вопрос дать не способны.
Иову Бог говорит из бури: «Где был ты, когда Я полагал основания земли? Скажи, если знаешь». И продолжает сообщать о своих великих возможностях, никак не разрешая вопроса со страданием. «Знаю, что Ты все можешь, и что намерение Твое не может быть остановлено… поэтому я отрекаюсь и раскаиваюсь в прахе и пепле», — отвечает Иов, не получая ответа на свой вопрос. Источником наведенного на него зла (Иов. 42.11) для него остался Бог. Христианство, с некоторыми оговорками, осталось при том же мнении. Несмотря на то, что возможность человека убить даже Бога как-то осталась без должного внимания. Посему и не смогла Церковь по сию пору создать тот социальный организм, в котором Бог только и может, что «творить Свои чудные дела». А ведь видно же, что зла сразу становится меньше, когда люди оказываются способны сплотиться против зла на дела добрые.
Христианской цивилизацией, христианским государством недостаточно называться или считать себя таковыми по причине «исторической памяти». Христианское не номинальное, а подлинное — это то, что устраняет страдания руками человека. Только тогда руки Бога к ним прикладываются. Современному христианину Бог уже не из бури, а из самой очевидности говорит: «Где ты был со своими молениями, когда страдали другие?» И надо сказать, ответить теперешнему Иову тоже нечего.
Log in, to post comments
Available to everyone
Oct 21 22:40
Ин 13: 23
«Один же из учеников Его, которого любил Иисус, возлежал у груди Иисуса» Ин 13: 23 ; а так же: Ин 19: 26: Ин 20: 2 ; Ин 21: 7 ; Ин 21: 20.
Среди Христовых апостолов Иоанн по воздаваемым ему Церковью почестям находится на третьем месте после апостолов Петра и Павла. Эту честь он заслужил не только благодаря написанным им книгам. Иоанн на страницах всех первых четырех книг Нового завета — активный участник описываемых там событий. Он сам себя на страницах созданного им Евангелия называет «учеником, которого любил Иисус». Церковная традиция и вслед светская литература тоже, переиначили это свидетельство о себе Иоанна, сделав его «любимым учеником», что уже сильно напоминает «любимчика». Так многие всерьез и полагают, что Иоанн без всякой «мирской» скромности, но с «духовным» правдорубием называл себя любимчиком. Между тем у Иоанна это лишь форма говорить о себе в третьем лице, избегая «яканья».
Он, конечно, не называет себя любимчиком, а лишь свидетельствует о том, что по отношению к себе от Христа эту любовь, внимание, терпеливость, заботу о нем сполна понимал, тем самым водит себя в контекст Евангелия не отстраненно и не безучастно. Он «любимый Христом ученик», а не «любимый ученик Христа». Разницу в понимании этих выражений многие отчего-то упорно игнорируют. Это кстати, еще один характерный пример того, когда в обиход толкований входит совершенно корявое, грубое и извращенное понимание евангельского текста. Между тем, именно «совершенная любовь Бога» к Своему творению лежит в основе интеллектуального богословия апостола Иоанна. Не чувственного, как опять же, многие полагают, а интеллектуального. Любовь, забота, внимание, пронизывают все творение, и «Божье» в мире узнается по наличию этих признаков:
«Бога никто никогда не видел. Если мы любим друг друга, то Бог в нас пребывает, и любовь Его совершенна есть в нас. Что мы пребываем в Нем и Он в нас, узнаем из того, что Он дал нам от Духа Своего. И мы видели и свидетельствуем, что Отец послал Сына Спасителем миру. Кто исповедует, что Иисус есть Сын Божий, в том пребывает Бог, и он в Боге. И мы познали любовь, которую имеет к нам Бог, и уверовали в нее. Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем. Любовь до того совершенства достигает в нас, что мы имеем дерзновение в день суда, потому что поступаем в мире сем, как Он. В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение. Боящийся несовершен в любви. Будем любить Его, потому что Он прежде возлюбил нас».
Евангелие от Иоанна свидетельское, он описывал то, чему сам был участником и свидетелем. Поэтому сообщение о себе, как ученике, которого Иисус любил, является первой ступенью этого свидетельства. Это очевидность, которую он сам для себя констатировал. Называя апостола Иоанна «Богословом», полагают, что в его книгах содержится что-то особенно неземное и умом не постигаемое. Богослов, мол. Богословы — они все говорят о Боге так вычурно, что понимать надо только «сердцем». Вкладывая в слово «сердце» тоже какое-то особое и невидимое отделение в анатомическом органе, умеющим разглядывать все значительно лучше ума. Напротив, богословская мысль апостола Иоанна чрезвычайна проста. Другое дело, что выражает он ее местами довольно сложно, и объяснение тому находится, вероятно, в языке. Апостол, как всякий развитый человек, понимал, что кондовые выражения со временем и довольно скоро утрачивают значение, переназначаются, порою, до прямо противоположного.
И, главное, они затираются и перестают восприниматься разумом в их на сей момент понятном и правильно понимаемом значении. Чтобы выразить мысль наиболее адекватно пониманию, требуется иногда отказаться от выражений, которые очень скоро переиначутся в такую «буквальность», которая перевернет все с ног на голову. В религии это вообще обычное дело, любую мысль превращать в «исполнительный лист»: делай так, как Бог велел, где «повелением Бога» может стать все, что угодно. Случалось даже читать, что «повеление Божье» вырвать себе глаза и оторвать руки-ноги (Мтф 18: 8−9) «люди не могут исполнять по слабости». А так бы, конечно, следовало, не будь мы столь немощны. То есть образный язык людьми в религиях иногда напрочь игнорируется, каждое слово в Писаниях готовы воспринимать не иначе, как сигнал к действию, не пытаясь даже понять, что здесь содержится мысль, ее надо понять, осознать, о чем она, а не ефрейторский приказ хватать и бежать не думая, и даже желательно не думая, а, главное, поскорей. Пока мысль не вторглась и не помешала хватанию и бежанию.
Метафорический язык апостола местами сложен. Он при этом не столько мешает понять мысль, сколько мешает толковать ее превратно, извращенно. Впрочем, лукавый человеческий ум все равно выкручивается, превращая ученика в «любимчика», а его слова в «поэзию, понимаемую только сердцем». И в Евангелии от Иоанна, и в Откровении многое, очень многое истолковывается превратно, ошибочно. Основная же богословская мысль апостола чрезвычайно проста. Соответствие Богу в людях сполна открывается через исполняемое братолюбие. Отказ от злых дел, от обмана, от всяких эгоистических устремлений высвобождает «сокровенного человека», действующего, поступающего соответственно «Свету», открытого людям в «Слове». Что означает — смысл мироздания достаточно очевиден, его просто не надо заслонять законами, принуждениями, страхом, «потому что в страхе есть мучение, боящийся несовершен в любви». Достаточно понять и принять Смысл («Слово»), чтобы в каждом обнаружилось это соответствие.
Местами метафорически, местами исторически Иоанн описывает Христа, как своего Учителя, словами и делами являющего и открывающего людям этот смысл. И согласно этому смыслу он не «любимчик», а человек, познавший, в чем заключен этот смысл.
Log in, to post comments
Available to everyone
Oct 21 22:32
Мтф 5: 8
«Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят» (Мтф 5: 8)
Можно ли говорить о том, что христианское богословие использует исключительно духовные средства познания мира и научные методы к нему неприменимы? А в науке, напротив, ничего не применяется «на веру», а включаются в науку лишь проверяемые знания? Попробуем разобраться, чтобы понять, насколько богословие далеко от науки. Или оно, наоборот, находится поблизости.
Науку мы станем рассматривать всю целиком, не разделяя на «теоретическую» и «прикладную», «естественную» и «гуманитарную», «признанную» и «непризнанную». Когда в России внедряли теологию в высшие учебные заведения, церковные чины сообщали, что в гуманитарных науках тоже, мол, нет строгих доказательств, тем самым намекая, что не везде в науке требуется логика. Это, конечно, ход хитрый, сделанный для того, чтобы «попасть» в науку и считаться наукой, игнорируя законы мышления. Однако косвенная достоверность (иного рода) тут, несомненно, имеется. Можно довольно смело сказать, что в гуманитарных науках весьма многое вилами по воде писано. И очень сильна сила авторитета. Не меньше, чем в религии. Бывали и бывают случаи разные, не станем даже перечислять.
И богословы, что посерьезней, тоже не с первых строк начинают заявлять, что отсюда и до конца вам придется верить каждому слову. Нет, поначалу пытаются рассуждать — и вполне здраво, случается. Не всегда понятно зачем, если на самом интересном месте говорится, что «дальше уже верим». То есть спотыкач случается ровно там, где у всех как раз только и начинаются «проклятые вопросы», ответы на которые отсылают обычно искать по монастырям у старцев. Там растолкуют в обход разума, что после о нем уже и вспоминать не придется по причине полного исчерпания за этим делом. Так что сходство местами все же проглядывает. Конфликт начинается тогда, когда верующие безапелляционно заявляют, что у них есть более мощные инструменты познания, чем разум.
Обычно на первом месте тут оказывается «сердце». К сожалению, этот орган познания верующие, не мудрствуя лукаво, часто понимают грубо анатомически. В писаниях же Ветхого и особенно Нового Завета, под сердцем обозначается нечто важное в человеке, «центральное», его сердцевина. Если читать без всякого анатомического понимания, то таким важным видятся либо очищенные, рафинированные чувства, либо разум, пребывающий в таком же чистом, незамутненном состоянии. Окаменелостью же сердца называется неспособность это в себе слышать. Неспособность обострять добрые чувства и неспособность думать в том числе. Так что «сердце» — как нечто высшее — по сути те же самые чувства и разум, которые чем чище, чем больше избавлены от шумов внушения. Тем выше вероятность того, что «научное знание» будет и впрямь таким, а не новым шарлатанством.
Неверно, уже с точки зрения ученых, что в науке недопустима никакая вера. Доверие, конечно, недопустимо, хотя в науках доверием вовсю пользуются. Еще как! А вера в науке совершенно легальна, и без веры науки бы никакой не было. Интуитивное, еще непроверенное, недоказанное понимание своей правоты и есть вера. Любая «смелая гипотеза» имеет природой веру. Человек станет доказывать ее, тратить время, ресурсы, терпеть лишения с верой в то, что гипотеза при всей ее смелости верна.
Так где же тогда расхождения у религии с наукой (обычно говорят — «у веры с наукой», но это неправильно)? А вот в чем. Вместо того чтобы подтверждать предмет своей веры, доказывать, искать, «верующие» начинают им самим — предметом своей веры — что-то доказывать. В науке это все равно, что апеллировать к недоказанной теореме, включать «гипотезу» в доказательство другой гипотезы или теоремы. В науке это будет считаться шарлатанством. В этой части пути религии и науки разошлись. Еще сравнительно недавно — геоморфология как наука еще не сформировалась — происхождение морен, к примеру, объясняли Всемирным потопом, поскольку Потоп был «доказанным явлением». В Священной истории написано, значит все. Имел место, можно им объяснять другие непонятные явления. Непонятность при таком подходе только накапливалась, научное знание буксовало.
У «верующих» есть Священные книги, тыкая в которые, они все вокруг себя по полкам и раскладывают. «Доказывают» явления. Даже те, которых сами не видели. Правильно ли это? У науки исторически накопилось достаточно раздражения на методы религии все объяснять необъяснимым и необъясненным и сопротивляться разумному объяснению. Сама по себе «вера в Бога» как «научная гипотеза» не хуже любой другой научной гипотезы. Но гипотезу надо саму доказывать, а не доказывать ею что либо. Верующие могут доказывать ее состоятельность своей жизнью. Что «поступая по-божески» в своей жизни, они делают мир вокруг себя лучше, справедливее, добрее. Но пока именно этого не видно.
Если любой исследователь, приступая к любимому делу, начинает, как мы говорили выше, с верой тратить время, ресурсы, терпеть лишения, то «верующие», как то логически выходит, делают без веры. Не прикладывают интереса к объекту своей «веры», прикладывают либо «страх» (Божий), либо почтение и так далее. Все, что угодно, но не доказательство того, что их вера может горы двигать. Вера начальника крупной стройки, облеченная в «план строительства», — способна двигать горы (пускай экскаватором и за отведенное время), а вера «верующих» — нет. Что проку убеждать других и себя в своей вере в то, что чудеса случаются, тыкая в книгу, где сказано, что да, случаются, даже перечислены? Там же в книге сказано, что случаются по вере. А это что за интеллектуальный (хотя вряд ли) финт такой — верить в то, что по вере случаются? Это что за вера нижнего регистра? По вере «верующих» ничего не происходит, зато верят, что может происходить по вере верующих. На выходе имеем очевидное: веры нет. Или есть такая, что кто-то может так «сильно помолиться», а Бог услышит и сотворит чудо.
Проще сказать, что наука ставит задачи выполнимые — по вере, заметим — и их исполняет. Да не только наука, любые увлеченные, любознательные люди с верой в результат его обычно и добиваются, прикладывая достаточно усилий. А «верующие» прикладывают некие усилия для «поклонения» и называют это верой. Но в том и дело, что это не вера. У верующих вера заявлена двигателем всего, однако ею не пользуются. У науки она отвергается в религиозном понимании, но в прямом значении вера науку двигает. Постепенно, шаг за шагом. Итак, общее у науки и религии — это способность возводить «смелые гипотезы».
Потенциально заложено и другое общее — подтверждать свои «смелые гипотезы» своей любознательностью, приложением сил, своей жизнью. А дальше начинаются расхождения. У религии одна лишь «смелая гипотеза». Но вместо того, чтобы верой своей ее осуществлять, подтверждать, идти к ней, добиваясь результата, который из нее следует (в науке называлось бы подтверждением через эксперимент), «верующие» в итоге «верят» в то, что она уже доказана. И, исходя из этой «веры», делятся с миром своими «знаниями», отвергающими порою всякий здравый смысл. Причиной тому полная почти утрата методики. Или — на языке самих «верующих» — традиции. Уж такова эта «смелая гипотеза» религии, что поклонение ей без осуществления ее, без постоянного неутихающего «эксперимента», причем, не всякого, а заложенного в исполнительной части методики, — она выглядит ложной.
Log in, to post comments
Available to everyone
Sep 02 19:02
2 Тим 2:1−10
Призыв апостола Павла набраться терпения и в ожидании результата не торопиться, а сосредоточиться на самом исполнении:
«Итак укрепляйся, сын мой, в благодати Христом Иисусом, и что слышал от меня при многих свидетелях, то передай верным людям, которые были бы способны и других научить. Итак переноси страдания, как добрый воин Иисуса Христа. Никакой воин не связывает себя делами житейскими, чтобы угодить военачальнику. Если же кто и подвизается, не увенчивается, если незаконно будет подвизаться. Трудящемуся земледельцу первому должно вкусить от плодов. Разумей, что я говорю. Да даст тебе Господь разумение во всем. Помни Господа Иисуса Христа от семени Давидова, воскресшего из мертвых, по благовествованию моему, за которое я страдаю даже до уз, как злодей; но для слова Божия нет уз. Посему я всё терплю ради избранных, дабы и они получили спасение во Христе Иисусе с вечною славою» (2 Тим.2:1−10).
В этом фрагменте не всё выглядит достаточно понятным, особенно в стихах 4−6 выражения кажутся разрозненными и несвязанными. Попробуем связать всё вместе. Скорее всего, апостол произносит тут известные поговорки, возможно, пересказывает их своими словами, использует для выражения собственной мысли. И для начала Павел сравнивает служение, на котором состоит Тимофей, христианскую задачу, с воинской службой: «Никакой воин не связывает себя делами житейскими, чтобы угодить военачальнику». Здесь не только и не столько о «делах житейских» в прямом смысле, которые всё надобно оставить ради служения. «Дела житейские» тут — аллегория на религиозную размазню, которая в ущерб главному содержанию Евангелия требует обычно к себе повышенного внимания, отбирая всё время и все силы. В письмах апостола Павла Тимофею это одна из основных сквозных мыслей, однажды мы косвенно тоже касались этой темы.
Слишком уж много появилось «толкований», а точнее, кривотолков, которые растаскивают Евангелие, делая его содержание неразборчивым. Этой неразборчивости следует избегать, поэтому далее апостол употребляет еще одно свое любимое сравнение: «Если же кто и подвизается, не увенчивается, если незаконно будет подвизаться». Слово «подвизаться» в современном звучании отдает анахронизмом, «подвизаются» у нас сейчас иноки в монастырях, «выходя на духовный подвиг», и в основном там всячески ограничиваются себя и молятся о спасении своей души. Речь здесь, конечно, идет о борьбе, но ударение ставится не на ней, а на «законности». Точнее, на честности. Сравнение здесь уже идет со спортивными соревнованиями, но не на усердии одном здесь ударение, а на порядочности, отсутствие которой нивелирует само усердие.
Павел не впервые сравнивает старание в распространении Благой вести со спортивными состязаниями, например: «Не знаете ли, что бегущие на ристалище бегут все, но один получает награду? Так бегите, чтобы получить. Все подвижники воздерживаются от всего: те для получения венца тленного, а мы — нетленного» (1Кор.9:24−25), «Вы шли (буквально: «бежали» И. Б.) хорошо: кто остановил вас, чтобы вы не покорялись истине?» (Гал.5:7). А что усердие, бывает, случается впустую, «молотит воздух», тоже напоминает, настаивая на том, что всё должно иметь определенную и осознаваемую цель: «Я бегу не так, как на неверное, бьюсь не так, чтобы только бить воздух» (1Кор.9:26).
Тут же в письме своему другу апостол приводит в пример спортивную борьбу, указывая на то, что в ней невозможно победить, применяя нечестные «запрещенные» приемы. То есть имеются в виду всяческие обходные и, как правило, облегченные пути, которые только с виду кажутся «трудными» и «бескомпромиссными». Таких обходных путей можно придумать бесконечное множество. «Бог требует от нас, чтобы мы…» — ну и дальше что-нибудь прибавить, скрепив неуместной цитаткой. И давай выполнять «требования». Самоотдача требует ума и честности для выполнения своей миссии, эту мысль выражают две первые поговорки. Нельзя поддаваться на все подряд инициативы безрассудно (растолковывать всё «духовно» или «еще духовней», чем обычно бездельники и заняты, «духовностью» то есть). Надо уметь видеть лукавство, маскируемое нередко под «духовное усердие».
И далее: «Трудящемуся земледельцу первому должно вкусить от плодов». Здесь снова говорится не столько о первенстве в прямом смысле, сколько о близости. Земледелец ближе и к земле, и к плодам, связан с ними трудом своим, заботой. Нельзя быть к земле отстраненным, чтобы получать от нее плоды. Увлеченность одной лишь «теорией» никаких плодов не даст, лишь обрабатывающий землю их получает, и получает первым. Под «первенством», таким образом, подразумевается связанность работника с результатом его работы. Помимо того, он сам же и оценивает качество своей работы. Если переборщить с удобрением или пестицидами, то и плоды станут негодными, даже опасными для жизни того, кто их употребил. Это заставляет быть внимательным и осторожным того, кто сам употребляет в пищу то, что вырастил.
Павел просит Тимофея понимать все эти простые вещи: «Разумей, что я говорю. Да даст тебе Господь разумение во всём», и далее выделяет свое благовестие как неподверженное притворству, лукавству и кривому истолкованию. Бог не может отречься от Себя, говорит он следом, от Своей верности и честности, поэтому отречется от всякой неверности и нечестия, что и от человека ожидается: «Если отречемся, и Он отречется от нас; если мы неверны, Он пребывает верен, ибо Себя отречься не может». Ум, верность и честность должны гармонично сочетаться в человеке, учит Павел, иначе его всё время будет шарахать по сторонам. Развивать эти качества он и советует своему другу.
Log in, to post comments
Available to everyone
Jul 12 09:15
Лк 17: 5-10
В Новом Завете, главном христианском сборнике книг, особо высокое место занимают притчи Христа. Обучение людей религиозной грамотности в христианскую эпоху в большей степени происходило и поныне происходит через пересказ и толкование этих кратких рассказов. Что такое притча, почему Христом был избран такой способ обучения людей Царству и насколько вольную она позволяет трактовку?
Когда что-либо приходится объяснять людям непонимающим, важно всегда в первую очередь учитывать, что люди слабо способны усваивать даже простые вещи не по причине вовсе их какой-то умственной отсталости, а из-за того, что весь багаж их знаний о самом даже предмете разговора разрознен, отрывочен, а то и вовсе неверен. Прежде всего, люди часто не знают о чем говорят. Взять, к примеру, «адронный коллайдер». Люди понятия не имеют, что это такое, даже поверхностно, но поговорить об этой штуке готовы многие. Что он может «бабахнуть», «проделать черную дыру, куда мы все улетим», «устроить конец света» и многое чего другого неприятного может из-за него произойти, особенно, если об этом поговорить. На свете много вещей, понятия о которых имеется лишь у профессионалов, и с каждым столетием, а теперь уже десятилетием и чуть ли не с каждым уже годом, таких вещей становится все больше.
Как правило, для пользования большей частью непонятных предметов для масс создаются интерфейсы связи. Знать, как оно всё работает, совершенно необязательно. Профессионалы создают эти интерфейсы для общего пользования. Жмём кнопку и пользуемся, и спорим в соцсетях, что лучше, самсунг или айфон. С религией дело обстоит точно так же. Религия настаивает на том, что знать все духовные премудрости способны лишь духовные профессионалы. Всякие рабби, аввы и все, что выше их, тоже, конечно. Они, в свою очередь, всегда готовы предоставить интерфейс связи, а как оно работает, народ все равно не поймет: «Этот народ невежда в законе, проклят он» (Иоан.7:49). Христос, как мы помним, профессионалов не любил. Говорил, что они специально делают из простого сложное, чтобы без них не обходились, а профессионализм их весь липовый, потому что говорят, о чем не имеют ни малейшего понятия. Ругался с ними. И метод обучения избрал такой, каким религиозные профессионалы обычно не пользуются.
Итак, в первую очередь всегда приходится начинать с закона тождества. Определить предмет разговора. Но как этого добиться с учетом того, что профессионалы уже поработали и сдвинули мозги населению настолько, что прежде потребуется разъяснить что тут неверно, а то и прямая ложь? Это займет не просто кучу времени, под такие задачи всех придется сперва образовать где-нибудь в Кембридже. Для того чтобы в людях пробудить и обострить чуткость к восприятию знаний издавна существует язык образов, метафор. Метафора может служить акселератором смысла, позволяя кратчайшим, быстрейшим способом эффективно донести и закрепить не самую простую для восприятия мысль, которая, будь она высказана сухим «учительским» языком с использованием всего доказательного аппарата, скорее всего, прошла бы мимо, не отложилась бы и не усвоилась. Да и забылась бы почти тотчас. Любое объяснение должно пройти процедуру формализации, и процесс этот в профессиональном исполнении может быть очень непростым и долгим. Разговорный, естественный язык не приспособлен для объяснений. У Чапая нет слов, он раскладывает на столе картошку — всё становится ясно. Во избежание долгих переговоров о значениях в обыденном, разговорном языке люди, чтобы не передраться, давно интуитивно научились ради абстрагирования использовать метафоры, когда требуется не просто поделиться некоторой информацией, но и приложить объяснение, и этот навык стал уже свойствен людям.
Метафора может отлично справляться с такой задачей, создавая своего рода локальную формальную систему, понятную собеседнику, в рамках которой смысл легко удерживается, не расползается по множеству сторонних, всякий раз двоящихся смыслов. Понятно же, что эта формальная система удерживает тот смысл, ради которого образовалась, и не может, не имеет даже права претендовать на объяснение всего на свете, и так же объяснять другую мысль, к ней не относящуюся. Христос, понимая, что люди вокруг него собирались простые, умом не великие, использовал в обучении Царству этот народный язык метафор — запоминающихся и узнаваемых образов, наделяя их необходимым значением, говорил с людьми притчами. И так учение становилось более-менее понятным народу. По крайней мере тем, кто понять хотел. В качестве примера можно привести притчу о рабах ничего не стоящих, из 17 главы Евангелия от Луки, где Иисус одной краткой метафорой вернул вопрос в осмысленное русло и после этого дал ответ: «И сказали Апостолы Господу: умножь в нас веру. Господь сказал: если бы вы имели веру с зерно горчичное и сказали смоковнице сей: исторгнись и пересадись в море, то она послушалась бы вас. Кто из вас, имея раба пашущего или пасущего, по возвращении его с поля, скажет ему: пойди скорее, садись за стол? Напротив, не скажет ли ему: приготовь мне поужинать и, подпоясавшись, служи мне, пока буду есть и пить, и потом ешь и пей сам? Станет ли он благодарить раба сего за то, что он исполнил приказание? Не думаю. Так и вы, когда исполните все повеленное вам, говорите: мы рабы ничего не стоящие, потому что сделали, что должны были сделать».
Здесь сказано, что вера — это не капитал и не имущество, чтобы ей умножаться, ей достаточно быть живучей, если бы вы относились к ней как с зерну горчицы, то она стала бы вашим рабочим инструментом. Неприхотливость к внешним условиям, способность быстро укореняться и расти практически на голом месте — Христос часто использует этот образ «самого мелкого зерна», обгоняющего в росте все прочие растения на огороде и всех конкурентов на грядке — вот что требуется в первую очередь. И, наконец, требуется постоянная неудовлетворенность своими результатами, держать веру следует голодной, не удовлетворенной, не давать ей насытиться, иначе итогом станут лень и самодовольство. Она должна служить, быть в постоянном подчинении. Вера не ваш капитал, а ваш раб. Не «приумножать» ее надо, не служить ей, а заставлять пахать как лошадь, не давая никаких поблажек, не расхваливая, и не ублажая. Одним словом, довольно простая притча, если видеть ее целиком, законченную формальную систему, изложенную незатейливым метафорическим языком. Для той эпохи каждое слово для чуткого слушателя должно было быть столь же понятным, как если бы сейчас сказать о том, что охотник не станет кормить собаку колбасой и позволять ей валяться на диване, если хочет, чтобы она поднимала дичь. Кто захочет понять — поймет. Если вероучение учит, как из самого слова следует, вере, то знать, как работает вера, ему «сам Бог велел», и притча должна работать во благо веры.
Итак, речь тут о вере и только о вере. Что она такое и как ей эффективно пользоваться. Не о том, что «надо считать себя хуже других», не про то, что «Господь нас учит смирению», и совсем не про то даже, что «надо слушаться священноначалия», и всего прочего, о чем привыкли говорить рабби, аввы и прочие высшие профессионалы на проповеди. Непонимание того, что они говорят — это первое, что бросается в глаза, когда читаешь или слушаешь речи официальных лиц Церкви, «профессионалов», на тему «а теперь про Бога». Непонимание не сегодня возникло, ему уже много веков. Взять тот же процитированный выше отрывок и прочитать о нем в «Толковой Библии» Лопухина — единственном, кажется, более-менее систематизированном сборнике толкований Писания для православных в России. Прочтем следующее: «Притча о рабах ничего не стоящих находится только у одного ев. Луки. Связь с предыдущим установить здесь невозможно. Господь рисует здесь картину возвращения раба с тяжелой работы на ниве или же с пастбища. Господин раба, не обращая внимания на усталость раба, велит ему приготовить для него, хозяина, ужин и служить ему подпоясавшись. И потом, когда раб исполнит приказание господина, этот последний и не подумает поблагодарить его. Притчу эту Господь сейчас же и разъясняет. Ученики Христа также должны чувствовать себя рабами Божиими». Связь притчи с вопросом учеников, с упоминанием зерна и смоковницы «установить невозможно», вот так, ни больше, ни меньше. Потому что притча «про рабов». Про то, что рабами Божьими себя «надо чувствовать». Нет даже попытки осмыслить. Просто, кондово — «велит чувствовать себя рабами». Про «предыдущее» же, с которым нет связи, сказано так: «Апостолы, очевидно, просят об усилении в них чудодейственной веры, которая им представлялась даром Божиим. Господь отвечает им, что это не особо какая вера, а высшее развитие обыкновенной веры».
Приведенный пример хорошо показывает, как происходила, происходит и довела религию до сегодняшнего состояния утрата смысла читаемых в Писании слов. Фрагмент текста изымается из формальной системы, где он был создан и только там может жить, и произвольно переносится куда вздумается. Тыкается в проповедь, с помощью которой читают мораль про то, как надо побуждать себя к смирению. И все нормально. Смысла ноль, зато религия стоит как тут вкопанная. Слова даже Христа перестают содержать хоть какой смысл и сливаются в одно сплошное морализаторство. «Господь хочет от нас», «Господь велел», «Господь требует, чтобы мы». Вместо того, чтобы отыскивать всегда очень конкретный смысл, толкователи сделали так, что притчи стали «содержать богатство смыслов», то есть вообще лишились смысла. Стали поводом для произнесения скучных морализаторских проповедей про «вечные ценности», то есть ни про что. Притчи Христовы демонстрируют отказ в обучении от повелительных форм, призывающих к бездумному исполнению — «делай», «не делай» — они предлагают осмыслить, а значит привести в порядок свой логический аппарат, совершить метанойю, преобразить свой ум, заставить, вынудить его на адекватную реакцию, посмотреть и увидеть мир таким, каков он есть. Соотнести увиденное с понятым, не слушая ничьих сказок. А для религии это очень невыгодная форма. У нее главная забота — чесать языком про «тот мир». Она даже метанойю сделала «покаянием», то есть исключительно требованием ощущать себя клопом. Перед величием «того мира».
Из Евангелий прочитывается, что притчи не только народом, но и учениками почти никогда сразу не понимались, так что ученикам приходилось дополнительно разъяснять. Из чего становится ясно, что цель притчи выявить понимающих или хотя бы просто заинтересовавшихся. И это правильно, потому как если религиозные провокаторы чего и поймут, то может всем не поздоровиться. Понимать должен тот, кто хочет понять, и кого никуда силком не гонят.
Log in, to post comments
Available to everyone
Jul 09 13:43
Мтф 18: 23-35 (2)
Притча о двух должниках имеет целью показать превосходство милости над справедливостью и то, что люди порою оценивают милость как персональное по отношению к ним проявление симпатии.
«Посему Царство Небесное подобно царю, который захотел сосчитаться с рабами своими; когда начал он считаться, приведен был к нему некто, который должен был ему десять тысяч талантов; а как он не имел, чем заплатить, то государь его приказал продать его, и жену его, и детей, и всё, что он имел, и заплатить; тогда раб тот пал, и, кланяясь ему, говорил: государь! потерпи на мне, и всё тебе заплачу. Государь, умилосердившись над рабом тем, отпустил его и долг простил ему. Раб же тот, выйдя, нашел одного из товарищей своих, который должен был ему сто динариев, и, схватив его, душил, говоря: отдай мне, что должен. Тогда товарищ его пал к ногам его, умолял его и говорил: потерпи на мне, и всё отдам тебе. Но тот не захотел, а пошел и посадил его в темницу, пока не отдаст долга. Товарищи его, видев происшедшее, очень огорчились и, придя, рассказали государю своему всё бывшее. Тогда государь его призывает его и говорит: злой раб! весь долг тот я простил тебе, потому что ты упросил меня; не надлежало ли и тебе помиловать товарища твоего, как и я помиловал тебя? И, разгневавшись, государь его отдал его истязателям, пока не отдаст ему всего долга. Так и Отец Мой Небесный поступит с вами, если не простит каждый из вас от сердца своего брату своему согрешений его».
Должник, обратившийся к царю, не просит простить долг, лишь отсрочить. Метафорически здесь показан тип людей, не ждущих для себя милости. Может быть, даже совсем не знающих, что это такое, понимающих лишь такие отношения, где важен долг. В таких отношениях он должен быть выплачен в срок тем или иным способом. Либо возвращен, либо имущество пускается с молотка. Жены и дети рабов тогда тоже считались имуществом. Да и сам неудачливый должник становился чьим-то еще имуществом, всё по закону. И тут, понимая, что по закону он теряет всё, обращается к царю с просьбой о милости к себе. Подождать еще сверх срока, чтобы можно было рассчитаться с долгами.
В реальности такие цари — большая редкость. Но перед нами метафора, и наш метафорический царь, слыша просьбу о милости, расщедривается на милость, о которой его даже не просили: прощает должнику его долг и отпускает с миром. «Царство Небесное подобно царю, который…» — так начинает притчу Христос, подразумевая под этим все прочие, проговариваемые им в метафорах же атрибуты Царства: неводу с рыбами разного сорта, закваске, положенной в тесто, купцу, ищущему хороших жемчужин, и прочих, показывающих, что для наступления Царства ищущие его прикладывают определенные усилия. Здесь этим усилием является явленная милость. Человек, на себе ощутивший и уже понимающий милость, будет распространять эту милость вокруг себя и дальше. Если так и происходит, то этот человек подобен и «мудрым девам», и крупным рыбам, и зарытому утаенному сокровищу. Если нет, то он, по выражению Иисуса, — сорняк для Царства.
Чтобы таким сорняком не быть, Царству надо соответствовать. Но понять милость нашему задолжавшему рабу оказалось не под силу. Милости он не понял, он продолжил жить по закону, оценив, видимо, прощение ему долга как свою нужность, полезность для царя. И в таком качестве решил выколачивать долги со своих должников и даже друзей с еще большим рвением. Притча касается не столько поведения отдельных персон, сколько самой «теории» людских отношений. На каких основаниях общество будет оставаться прочным, развиваться в гармонии и считаться прежде всего «христианским».
Теперь следует спросить. А разве в практике христианских Церквей милость хоть как-то возвышается над законом? Разве получившая преизбыток милости с самого начала христианская Церковь после не стала взыскивать долги, требуя исполнения положенного? И разве последующий ее упадок не говорит о том, что она сейчас, как тот раб, истязается до поры, пока не отдаст все свои долги? Если просто: пока не вернет на первое место в свою практику милость, единственный долг и «талант», выданный изначально.
С самых первых шагов своего «победного шествия» Церковь стала одолеваться законом. И законы вроде все были правильные. Взвешенные, разумные. Однако, как мы много раз прежде говорили, закон всегда подразумевает страх наказания за его неисполнение. Милость такая вещь, которой надо бы обучаться, приучать себя к ней на практике, и тут невозможно служить «двум господам»: милости и закону. Отношениям безвозмездным и расчетливым. Что-то одно будет непременно ущемляться и отомрет вовсе, и что это будет за «одно» — не секрет, ибо страдает всегда наиболее хрупкое, тонкое.
«Если бы вы знали, что значит: милости хочу, а не жертвы, то не осудили бы невиновных», — говорит в другом месте Христос, когда Его и учеников стали обвинять в очередном нарушении какой-то законной ерунды, типа срыва колосьев в субботний день. Обвинявшие их фарисеи сполна демонстрировали собою поведение того самого прощенного должника. Взыскивали долги с окружающих их людей, надеясь тем самым показать, что «царю» они особо нужны в этом качестве — надежных надсмотрщиков. Успешность, в том числе карьерная в этом деле, создает в таких людях иллюзию, что они и впрямь необходимы «царю», и за это он их авансом милует. Но это только иллюзия.
Log in, to post comments
Available to everyone
Jul 09 13:34
Мтф 18: 23-35 (1)
Насколько современная проповедь адекватна тому, чему учил Христос современных ему людей? Учение Христа в дни Его проповеди — о приближении, наступлении Царства Божьего. Остается малость: понимать, знать, что же этими словами — «Царство Божие» — обозначается, видеть его приметы и отсеивать то, что к нему не приложимо.
По понятной причине, само учение евангелистами почти не излагалось, оно являлось живой традицией ранней христианской Церкви, было понятным и очевидным людям, письменно возводить его в катехизис было довольно нелепо. Люди не делают себе заметок и напоминаний о вещах элементарных, как поесть, попить. К чему записывать то, что составляет твой повседневный ритм? Да и Христос не излагал учение Свое по пунктам, стараясь говорить так, чтобы люди впитывали в себя узнаваемый в любых словах образ грядущего и проповедуемого Им Царства.
Царством же Божиим для людей того времени была вовсе не идиллия с овечками и гуслярами и курсирующими над головами ангелами в виде пупсов, а эпоха добра и справедливости, которая должна наступить и положить конец бесчинствам жестоких правителей. Однако сам образ этой эпохи не был для всех чающих грядущего Божьего Царства одинаковым и цельным. С учетом никогда не прекращавшегося религиозного морализаторства образ Царства в головах и душах людей сильно кренился в сторону исполнения закона, критически никак не осмысливаемого и понимаемого как Божий приказ делать то, это и еще вон такое, чтобы в глазах Бога выглядеть относительным религиозным чистюлей и тем самым понравиться.
Обычно ревнители «чистоты» чаще всего заметны и активны в своих проповедях на тему, как добраться до Царства, не замаравшись. Христос, чтобы создать образ понятный, избрал несколько «окольный» путь проповеди, «уподобляя» различные приметы Царства Небесного различным ситуациям, более-менее людям того времени понятными. Создавая образ из лоскутков, фрагментов, которые, конечно, не являются окончательным учением о Царстве «во всей полноте», однако изображая его каркас, выделяя образ из прочих современных Ему учений, где на первом месте обычно стояла борьба за власть и ожидание мессии, который возглавит восстание и приведет народ к такому порядку, где Закон будет, наконец, главенствовать каким-то сверхъестественным способом. Из этих примет, изображаемых Христом, становится ясно, что Царство не сваливается на голову, а всходит медленно (образ закваски), что его надо желать (образ купца и редкой жемчужины, а также сокровища в поле), что в нем не будет ничего мелочного (сортировка рыбы), что в нем все равны (работники разного часа), и даже при всем этом — ему надо соответствовать.
В 18-й главе Евангелия от Матфея говорится о таком соответствии:
«Посему Царство Небесное подобно царю, который захотел сосчитаться с рабами своими; когда начал он считаться, приведен был к нему некто, который должен был ему десять тысяч талантов; а как он не имел, чем заплатить, то государь его приказал продать его, и жену его, и детей, и все, что он имел, и заплатить; тогда раб тот пал, и, кланяясь ему, говорил: государь! потерпи на мне, и все тебе заплачу. Государь, умилосердившись над рабом тем, отпустил его и долг простил ему. Раб же тот, выйдя, нашел одного из товарищей своих, который должен был ему сто динариев, и, схватив его, душил, говоря: отдай мне, что́ должен. Тогда товарищ его пал к ногам его, умолял его и говорил: потерпи на мне, и все отдам тебе. Но тот не захотел, а пошел и посадил его в темницу, пока не отдаст долга. Товарищи его, видев происшедшее, очень огорчились и, придя, рассказали государю своему все бывшее. Тогда государь его призывает его и говорит: злой раб! весь долг тот я простил тебе, потому что ты упросил меня; не надлежало ли и тебе помиловать товарища твоего, как и я помиловал тебя? И, разгневавшись, государь его отдал его истязателям, пока не отдаст ему всего долга. Так и Отец Мой Небесный поступит с вами, если не простит каждый из вас от сердца своего брату своему согрешений его».
Как правило, многословие притчи является оберткой для одной небольшой мысли, помогая закрепить ее в виде образа, делая мысль наглядной. Здесь в притче как раз наглядно показано, что отмолить для себя прощение даже не половина дела, а вообще ерунда. На мольбу об отсрочке раб получает не просто саму отсрочку, но полное прощение долга. Однако тотчас на своем уже должнике являет несоответствие той милости, которая была оказана ему. Таким образом, притча говорит о том, что Царствие Божие образуется взаимной милостью людей к друг другу.
В другом месте, подводя итог целому ряду «уподоблений Царству» (Мтф: 13), Христос говорит своим ученикам: «Всякий книжник, наученный Царству Небесному, подобен хозяину, который выносит из сокровищницы своей новое и старое», подчеркивая, что для дальнейшей проповеди важно не просто заученно повторять чужую речь, чужие поучения, читать нараспев Божье Слово, а выносить из своей сокровищницы каждый раз новые образы, понятные тому обществу, которого апостолы учат Царству Божьему. Старые слова со временем засоряются, особенно в религии, их оборачивают в бархат, золотят, выхолащивая всякий смысл. Учить Царству, быть «наученным книжником» значит постоянно находить новые образы. И понимать то, чему они учат: «И спросил их Иисус: поняли ли вы все это? Они говорят Ему: так, Господи!».
Апостолы, по счастью, понимали. А когда люди не понимают то, чему они пытаются «научить», это сразу видно и заметно по обилию дежурных фраз и приевшихся цитат. Следует снова повторить вопрос, прозвучавший вначале: насколько современная проповедь адекватна тому, чему учил Христос современных ему людей? Есть в этой проповеди много слов о «Царстве», да и не о нем только, но образ его не складывается, потому что затерт и даже протерт насквозь как носки на ногах туриста, два месяца бродившего по болотам, а потом решившего их показать всему вагону, вытянув ноги с верхней полки прямо в проход. Вот церковные проповедники обычно это одно и демонстрируют, не будучи «книжниками, наученными Царству», однако, считая себя таковыми.
В сегодняшней притче в наше время, когда рабов и господ стало поменьше, соответствие милости ради наступления Царства читается вторым планом. На первом месте вычитывается грозный, но милостивый государь, и то, что он сделает с негодным рабом, когда разгневается, а еще «истязатели». Так обертка притчи, самой мысли параллельная, становится основной и довольно сложной мыслью. Для того, чтобы адекватно изложить мысль о соответствии Царству, современному проповеднику надо стать «книжником, выносящим старое и новое» — начать объяснять современным понятным языком, о чем идет речь, а не начинать сразу пугать истязаниями и жаловаться, что все мы хотим разозлить и обидеть Бога, а Ему это не понравится.
Log in, to post comments
Available to everyone
Jul 01 19:47
Рим 7: 7-12
7 глава послания Римлянам апостола Павла, стихи 7-12.
«Римлянам» — имеется в виду к тем, кто живет в Риме, однако адресатами являются иудеи, не язычники, это понятно с первых слов начала седьмой главы: «Разве вы не знаете, братия (ибо говорю знающим закон), что закон имеет власть над человеком, пока он жив?».
Людей недалеких может раздражать то, что Павел так много написал посланий, хотя все их по сути можно свести к двум-трем мыслям. Впрочем, недалекие люди и читать не станут дальше второго абзаца, но заранее могут знать, что две-три мысли можно уместить в те же самые два-три распоряжения — и делу конец. То есть уместить всё в одну строчку. Вот так надо, а вот так не надо.
Именно подобным образом работает закон. Не думай, просто делай то, не делай это. Поэтому же так лихорадочно во все времена работает мысль о том, как обойти закон, не нарушив его. Или даже — как написать закон так, чтобы одним от него автоматически доставалось по полной, а другим нет, и была бы выгода, прибыток.
Научить людей жить не по закону, а по благодати, невозможно методами закона. «Не слушай закона», мол. Приходится объяснять долго и тщательно, учитывая всё возможное лукавство возражений и способы снова свильнуть в закон или понять благодать как беззаконие во всём. «Свободу» так называемую.
«Что же скажем? Неужели от закона грех? Никак. Но я не иначе узнал грех, как посредством закона. Ибо я не понимал бы и пожелания, если бы закон не говорил: не пожелай. Но грех, взяв повод от заповеди, произвел во мне всякое пожелание: ибо без закона грех мертв. Я жил некогда без закона; но когда пришла заповедь, то грех ожил,а я умер; и таким образом заповедь, данная для жизни, послужила мне к смерти, потому что грех, взяв повод от заповеди, обольстил меня и умертвил ею. Посему закон свят, и заповедь свята и праведна и добра».
Несмотря на кажущуюся простоту изложения, фрагмент этот довольно сложен и кажется весьма противоречивым при попытке понять, о чём речь. Попробуем разобраться, начав с вывода. Заповедь «праведна и добра» или, проще говоря, правдива и имеет цель уберечь от зла. Говоря «не пожелай», она провоцирует иметь преступные желания. Но так ли уж человек бессмысленен, чтобы не понимать собственных желаний? Или желания украсть у него не было бы вообще, если бы это было не прописано?
Картина, описанная Павлом, выглядит абстрактной, таковой и является. Ни сам Павел, ни кто-либо из его близких и, надо полагать, на многие поколения вглубь веков не припомнили бы такого времени, когда бы люди жили без закона. Какого-либо. Следует полагать, Павел ссылается здесь на «грехопадение Адама», на историю «ожившего греха». У Павла явно имеются здесь свои соображения на эту тему, но проговаривает он их не по порядку. Мы видим, что иногда он употребляет «закон», а иногда «заповедь», и это не случайно.
Порядок, в котором следует понимать его мысль, таков. Сперва у человека не было иных желаний, кроме естественных, и они не рефлексировались ничем, будучи такими, они оставались добрыми. Получив первую заповедь и нарушив ее, люди приобрели опыт получения «всяких пожеланий». Не значит, что их не было, ибо нет живых существ, не обладающих волей, но значит, что они не оценивались как то, что может привести за собой «грех». «Подцепить» его на себя. Естеством своим обрасти им.
Начиная оценивать «пожелания», взвешивать их на предмет «познания добра и зла», люди открывают всё большие глубины зла. С другой стороны, фоном постоянно идет понимание, что «заповедь свята» и что «закон добр»: «Ибо не понимаю, что делаю: потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю. Если же делаю то, чего не хочу, то соглашаюсь с законом, что он добр,а потому уже не я делаю то, но живущий во мне грех. Итак я нахожу закон, что, когда хочу делать доброе, прилежит мне злое».
Все эти рассуждения о драматизме человеческого бытия приводят Павла к очевидному для него выводу: «Итак нет ныне никакого осуждения тем, которые во Христе Иисусе живут не по плоти, но по духу, потому что закон духа жизни во Христе Иисусе освободил меня от закона греха и смерти».
Дальше идут довольно пространные противопоставления «плоти» и «духа» и, как мы прежде уже говорили, следует избегать соблазна понимать это тоже буквально. Здесь вообще не применим никакой уровень буквальности, даже если перевести на иной регистр понимания, как «рабство» и «свободу», всё равно возникнет вероятность уловки. Потому что слова — это всего лишь знаки, наполненные смыслом, но смысл всегда больше слов, выражающих его, и рано или поздно смысл в словах теряется, тает.
Поэтому Павел проговаривает одни и те же мысли разными словами, употребляя разные образы, чтобы в итоге его собеседникам и адресатам стало понятно, о чём речь. Ничего нельзя закрепить в словах «навечно». В том числе и в результате такого закрепления закон «пробуждает» грех. То есть отклонение от понимания смысла. «Свободу» тоже нельзя возвести в ранг закона.
Вообще ничего нельзя, если держаться «духовного», то есть отчетливого понимания того, как соответствовать мирозданию в его первозданном виде. Закон свят и праведен ровно одно мгновение, когда очерчивает границу зла. В следующее мгновение зло находит в законе лазейку и приспосабливает его под свои нужды. Границы можно чертить вечно, чтобы так не было, закон требуется преодолеть. Распять в себе.
Log in, to post comments
Available to everyone
Jun 27 19:46
Мтф 17:24 – 18:4
Конец 17 — начало 18 глав Евангелия от Матфея:
«Когда же пришли они в Капернаум, то подошли к Петру собиратели дидрахм и сказали: Учитель ваш не даст ли дидрахмы? Он говорит: да. И когда вошел он в дом, то Иисус, предупредив его, сказал: как тебе кажется, Симон? цари земные с кого берут пошлины или подати? с сынов ли своих, или с посторонних? Петр говорит Ему: с посторонних. Иисус сказал ему: итак сыны свободны; но, чтобы нам не соблазнить их, пойди на море, брось уду, и первую рыбу, которая попадется, возьми, и, открыв у ней рот, найдешь статир; возьми его и отдай им за Меня и за себя. В то время ученики приступили к Иисусу и сказали: кто больше в Царстве Небесном? Иисус, призвав дитя, поставил его посреди них и сказал: истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное; итак, кто умалится, как это дитя, тот и больше в Царстве Небесном».
Здесь содержатся две мысли, обе и разберем. Христос указывает на социальную несправедливость, присущую «царям земным», которые делят людей на близких себе и не близких. Подати должны бы платить все. Раз уж государство в риторике есть единый организм, преследующий единую цель, то финансовую ответственность за него должны нести все, в том числе приближенные к царю. Но приближенных царь освобождает от податей, нагружая, таким образом, еще большими налогами народ, который для власти выходит как посторонний. Несправедливость очевидна. Стоит ли выступать против такой несправедливости? Это себе дороже, увязнуть в этом можно.
С другой стороны, если провести аналогию, то сыны Божии должны бы освобождаться от храмовых и прочих религиозных податей. Бог вовсе податей не требует, собирают те, кто прикидывается служителем. Тоже вроде особы приближенные к Царю Небесному. Иисус и ученики — служители подлинные и свободны от того, чтобы поддерживать служителей формальных. Но соблазнять что власть светскую, что власть духовную не стоит. Они просто не поймут, а деньги не та тема, ради которой стоит вести разборки. Тема дрянь, одним словом, для них важнее всего на свете, а для нас дрянь. Поэтому вот тебе удочка, или вылови двугривенный и отдай им.
Вторая мысль о том, каким человеком должно стать, чтобы войти в Царство Бога. Что значит «обратиться» и стать как дети? Куда, во что обратиться? Обычно, разъясняя, как это стать дитятем, уподобиться, напирают на доверчивость. Что, мол, ребенку говорят, то он и впитывает. А тут он должен впитывать слово Божие. Доверять духовникам, то есть, к одному обычно сводится. Другое, что на ум приходит толкователям — это детская «чистота», безгрешность. Тут, как правило, с умилением или без него сообщается, что дети еще не нагрешили так, чтобы заслужить адских мук. Вспоминается и то, что Церковь исповедовать грехи велит с семи лет только, а до того, как считается, греха у младенца быть не может.
Не будем думать, что Христос мыслил также, как составители катехизисов, которые составляли их, списывая с других катехизисов, предыдущих, уточняли, делая катехизис еще лучше, еще топорнее много раз и многими устами пережеванной жевательной резинкой. А те тоже откуда-то списывали. Иисус имел в виду несколько иное. Дети любопытны, им все еще интересно. Они познают мир, окружающий их, до тех пор, пока им не объяснят, что мир скучен, состоит из «Бога наверху» и «царя внизу», и обоих надо слушаться, чтобы не наказали. Усвоив всю полноту знаний, что могут дать им окружающие, они становятся похожи на них. «Бог наверху», «царь внизу», «законы написаны» — надо исполнять. Знать больше ничего не требуется.
Христос говорит, что такими вот быть не надо. Следует вернуть себе любопытство, жажду узнавать новое, открывать для себя каждый день неведомое. Перестать быть скучным занудой, для которого «Бог вверху», «царь во дворце», «закона написаны», ждем «мудрых распоряжений» от правителей, духовных вождей. Они все знают и все скажут, как сделать и как спастись. В детях еще остается не залитая ядами рутинных измышлений жажда познания. Так и Христос требует от своих слушателей начать с чистого листа. Вычистить из головы весь мусор, которым затолкали под завязку, настроить свой ум на готовность узнать о мире и Боге многое интересного, важного, подлинного, что прежде заслонялось мудрованиями, одно нелепее другого. Требование это актуально и поныне.
Люди же, не любопытные и от жизни усталые, спрашивают Христа: кто больший там? Сразу иерархией интересуются. Кто у кого в подчинении. Чтобы сразу знать, едва угораздит там очутиться, к кому бежать первому под благословение. Чтобы всех пройти по очереди, не оскорбив невниманием самых важных. С таким настроением туда не войти, сообщает Иисус, указывая на ребенка. Сделайтесь такими же, тогда и войдете, а сделавшись, будете там и большими, то есть даже вопросы такие возникать не будут. Желание увидеть начальника и отдать ему честь отпадет само собою. Не тот формат. Такими вот притчами, образами Христос указывал людям путь к преображению их ума и чувств.
Log in, to post comments
Available to everyone
Jun 27 19:33
Быт 1-11
Vo edinu ot subbot.pdf623.07 KbDownload
 "Во едину от суббот", толкование первых глав книги Бытия.
Log in, to post comments

Subscription levels

free

10 per month