Мы с Плутонисом разошлись в следующем городе. Попрощавшись со мной, демон пообещал не попадать больше в ангельскую ловушку, ведь не факт, что я успею его спасти в следующий раз. Улыбнувшись и махнув друг другу на прощание, пошли своей дорогой. Туда, куда вели меня алые нити, а его алая дымка. Шепот Луны, сопровождающий меня постоянно, просил навестить небольшой, ничем не выдающийся городок. Тот, в котором мы с ней встретились в первый раз.

Сердце, от пейзажей, от окрестностей города, от когда-то родных мест уже давно не трепетало. Разум не являл воспоминания из детства, взросления и той самой ночи. Мне было все равно. Я просто шла туда, куда велит Госпожа. К тем, кто забыл о чести гордости древнего рода, кто нарушил данное ей когда-то слово.

«Укажи путь!» — шептал незримый голос, расстилая передо мной алым окутанную тропу.

— Эхта, я тебя чувствую, — сказала Смерти, стоя в очереди у главных ворот, — яви свой лик и скажи, чью нить мне рвать вместо тебя, — но Смерть так и не появилась, зато, дуновением загробного дыхания, она оставила на моей левой ладони знак, который приведет к той или тому, о ком она говорила. — Ладно, поиграем по твоим правилам, — сказала я, смотря на белым светом горящий череп, означающий просьбу Смерти.

Сжав ладонь, сделав шаг вперед, назвала имя, расу, возраст и цель визита. Как и всегда представилась человеком, назвала имя и сказала, что проездом. А сама, зная, где можно отдохнуть и перекусить, шла вперед. По знакомым улицам, дорогам. Улыбка, едва тронувшая губы, была до самого трактира «Ветерок». Обычный, небольшой. Но двухэтажный.

Подавальщицы почти все как на подбор. Дамы среднего возраста, в теле, грозные. В глухих, застегнутых на все пуговицы платьях в пол, с серым фартуком поверх. Волосы их затянуты в тугой пучок. Вид их грозен, как и нрав. К такой не подкатишь с интимным предложением. Махом подносом огреет, а то и за шкирку вон выставит, покрыв вдогонку портовым наречием. Но при этом учтивость и вежливость никто не отменял. Как и приветливость к посетителям.

— Чего желаешь, милая? — спрашивает женщина, перекинув мокрое полотенце через плечо. Взяв блокнот и карандаш, уточняет: — обед, али комнату?

— Обед, да дальше пойду! — сказала я, опускаясь на стул, не глядя на то, в каком он состоянии. На вопрос что буду, суп-пюре или холодный свекольник, ответила: — свекольник, к нему два куска ржаного хлеба и кружку холодного кваса, — заказала и оставила на столе серебряную монету, добавляя просьбу сверху: — и с собой литровую бутыль, ломоть сыра.

— Одобряю! — сказала подавальщица, уходя на кухню.

А я, ожидая обед, думала над тем, как быть дальше. В этом городе и его пригороде у меня два дела — разговор с графом этих земель и проводы души, нуждающейся в упокоении. А вот дальше…

Госпожа показывает путь в город, где сосредоточена магическая мощь королевства Фиорн. Большой город. Там, на каждом шагу серебрянокрылые и золотокрылые ангельские рыцари. Отряды стражей и гильдии наемников. А еще академии. Король Нирей гордится выпускниками магических и военных академий. Благоволит ректорам и профессорам, не отказывает им в просьбах и прошениях. И все во благо королевства, его будущего.

Судя по шепоту богини, мне предстоит стать на какое-то время частью академии магии. Притвориться простым смертным магом не составит труда, алые нити бытия и мастерство кукольника мне в этом помогут. Профессора и ученики вряд ли что-то заподозрят, а вот ректор… Глава академии магии — чернокрылый ангел. Такой ангел сильнее и опаснее шестикрылых ангелов золотого ранга и даже ордена рыцарей золотого крыла трех десятков разом.

У чернокрылого одна пара крыльев, но она отмечена волей самого Небесного Владыки — Создателя сущего. Ангелы с черными крыльями редкость. Получить чернокрылый ранг можно только умерев и взлетев к небесам снова. Не каждый шестикрылый золотого ранга осмелится пройти повторное перерождение. Ведь вероятность летального исхода 97%.

Именно по этой причине я опасаюсь ступать туда. Справиться с ним у меня не получится, он сильнее, а вот сбежать… Но о планах побега и отступлениях я буду думать уже после того, как пополню или профессорский или студенческий состав академии. Пока что у меня долг перед Смертью и обязанности перед Госпожой.

— Вот, милая, — говорит подавальщица, ставя передо мной и обед, и корзинку с заказом на вынос. — Может, еще чего? Или рассказать о чем? Ты же проездом. Поди путешествуешь, байки и истории собираешь, — предположила женщина.

— Не собираю, но не отказалась бы послушать о местном графе, его деяниях. Может, странности какие-нибудь за ним и его домашними водятся? — спрашиваю, так как чаще всего властью наделенные чаще всего не замечают, а вот простой люд, обращающий внимания на многое, слухи-то и распускает. Именно эти слухи и сплетни мне сейчас не помешали бы.

Подавальщица задумалась, но ничего странного не припомнила. Хотела рассказать об отборе невест, что графскому отпрыску устраивались с легкой руки его отца, так я отмахнулась от этого, так как не интересно. А невест жаль. У де’Бланжа дурная в этом плане репутация, точнее у прадеда, все еще коптящего небеса. Видеться, как с ним, так и с его родней мне не хотелось, но такова воля Госпожи. Ее воля — моя жизнь.

— Скажи, а род Охрэ, о нем еще помнят? — спросила женщину, опуская взгляд, улыбаясь кончиками губ.

— Помнят, — тепло этих слов окутало холодное и пустое сердце, пробралось под кожу и свернулось, словно пушистый котенок. Чудно, странно, но без отторжения. Видимо, даже спустя века я буду питать чувства к именам моих родителей. И никакая смена сущности этого не изменит. — Только хорошими словами поминают. Даже за могилой ухаживают, — поблагодарив за ответ, съев свекольник, забрав квас и сыр, покинула трактир. Мне нужно идти дальше.

Путь до поместья Охрэ, ныне владений рода де’Бланж, был неблизким. Но реши я воспользоваться тропой алых нитей, оказалась бы у порога за несколько минут. Несмотря на то, что прошли века, я все еще помнила, как со мной и всей семьей поступил он и его отец, но мстить, как тогда, так и сейчас не собиралась. Месть — удел слабых. Прощение — есть сила. Ведь в конце пути он встретится со всеми своими деяниями. Увидит их, прочувствует на себе каждый.

Только перед тем, как я встречусь лицом к лицу с прошлым, нужно выполнить обещание, данное Смерти. Ее метка нагревалась и сияла с каждым последующим шагом и пройденным кварталом. Я была все ближе к той, чьи нити должна порвать, а душу отпустить. И когда метка Эхты обожгла ладонь, поняла, что я на месте. Передо мной дверь. Старая, потертая, в трещинах. А сам дом покосившийся, с заколоченными окнами, протекающей крышей.

Стук не потребовался, как и разрешение зайти. Было открыто. Меня ждали. Точнее ту, кто должна была оборвать нить, последнюю, уже тлеющую. И видя, кто там, ощущая связь умирающей с Эхтой, поняла о каком конфликте интересов говорила Смерть.

— Эхта, — обрадовалась было старушка, сморщенная, полностью седая, сухая, с белесыми, давно слепыми глазами. Ее потрескавшиеся губы растянулись в беззубой улыбке. Сердце затрепетало от радости. Она протянула руки, хотела прикоснуться к лицу, к волосам, прижать к себе. Но я сказала:

— Меня зовут Лиатрис, госпожа Охаё, — руки она опустила, улыбку потеряла, но как стояла, так и стоит. Я же продолжила: — я провожу вас с иной мир, — и протянула левую руку, на которой был знак Смерти, — это личная просьба Эхтрисы, — тогда старушка успокоилась. Снова улыбнулась, но уже печально, говоря:

— Думала, хоть перед смертью увижу маму еще раз, прижмусь к ней и услышу стук сердца, почувствую запах ладана и шелка, — расстроилась женщина, протягивая руку в ответ. Я, приблизившись, рассказала правило Госпожи Тьмы:

— Смерть не может оборвать нить того или той, кто связан с ней кровными узами. Она бы с радостью проводила вас в последний путь, но законы ее госпожи…

— … нерушимы, — закончила за меня госпожа Охаё.

Больше не говоря ни слова, беря меня за руку, она пошла следом. По улицам города, прощаясь. Нас никто не видел, не слышал. Для жителей мы незримы. Шли до кладбища, до склепа рода Охаё. Там Эхта приготовила для дочери усыпальницу. Уже установила табличку с датой жизни и прощальной речью. Госпожа Охаё без страха легла на бархатную подушку, закрыла глаза и попрощалась со мной и своей дочерью, которая стояла неподалеку.

— Я готова, госпожа Лиатрис, — сказала женщина.

Нить ее жизни натянулась, показала все совершенные деяния. Нет в ее душе грехов, за которые могла бы спросить Алая Госпожа. Она праведный человек. Свои три с половиной столетия прожила достойно. Улыбнувшись в последний раз, госпожа Охаё попросила быть рядом с Эхтой. Поддержать ее, не дать загрустить. Помогать по возможности. Ничего на это не сказав, коснулась нити. Проведя по ней рукой, кончиками пальцев, оборвала, опуская душу женщины в иной мир.

— Спасибо, — сказала Эхта, появляясь за моей спиной.

— Я была тебе должна, — напомнила.

— Да, — согласилась Смерть, стирая с моей руки свою печать, — ты мне больше ничего не должна, Лиатрис, можешь продолжать свой путь, — этими словами она дала понять, что хочет побыть с дочерью наедине. Так как госпожа Охаё уже мертва, то Эхта может спокойно прикасаться к ее волосам, лицу, держать за руку.

— Мне пора, — сказала Смерти, покидая склеп и город, отправляясь в поместье де’Бланж. К моему прошлому.

***

До поместья дошла как раз к вечеру. Но перед этим, как и хотела, навестила могилу отца и матери. Их, как ни странно, граф и его отпрыск похоронили отдельно, а не в общей, как остальных. Как и сказала подавальщица, за их надгробными камнями следили. Чисто, ни травинки, ни трещинки. Даже цветы растут. А бронзовая надпись сверкает, лики на портретах улыбаются, словно они все еще живы и смотрят на меня.

— Мама, папа, я вернулась, — сказала, опускаясь перед ними на колени, — я продолжаю жить и служить Алой Госпоже, идти путем ее воли, — слез не было, но вот голос мой дрогнул, а улыбка вышла кривая. Прикоснувшись к именам матери и отца, датам их жизни, пообещала: — Даю слово, что я, как и прежде, буду наблюдать за графами де’Бланж, оберегать наши земли и помогать нуждающимся.

На этих словах, коснувшись губами кончиков пальцев, приложила их сначала к портрету мамы, потом к лику папы. Еще раз поклонившись им, поднялась и направилась в сторону поместья, которое когда-то принадлежало моей семье и роду. Тоски и боли не было, только холодный расчет и обязанности. Слово, данное госпоже, нерушимо.

— Ждите меня, граф де’Бланж…